— Не я избавил, а Господь помог да верные воины, — ответил я по обычаю, спешиваясь. — Но дело еще не кончено. И твоя помощь, воевода, мне нужна будет.

В просторной горнице, где пахло воском и старым деревом, я изложил ему суть дела.

— Со мной идут казаки пленные, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Те, что не отягчены кровью невинной и готовы службой искупить вину свою. Часть их я уже отправил на дальние рубежи — в Сибирь да на Терек. Но всех не ушлешь, да и не нужны они там в таком количестве. Посему, по приговору моему… — я намеренно добавил веса своим словам, — … определяю я двести человек из них тебе на службу. На один год.

Воевода отшатнулся, его лицо вытянулось.

— Казаков? Мне⁈ Да они же…

— Они — государевы люди под епитимьей, — прервал я его жестко. — Твое дело — дать им работу. Крепость чинить, лес валить, дороги мостить — дел в уезде хватает. Кормить их будешь из казны местной, а за службу строго спрашивать. Через год, кто докажет свое исправление, получит свободу. А кто бузить станет или бежать попытается — сам знаешь, что с такими делать. Понял?

Воевода понял. Он видел перед собой не просителя, а правителя, отдающего приказ. Скрепя сердце, он поклонился.

— Будет исполнено, княже. Приму… под строгий надзор.

Так же я поступил и в Суздале, оставив там еще сотню казаков под присмотром воеводы. Это было не просто распределение пленных. Это была демонстрация моей власти над всей землей, а не только над Москвой. Я решал, кому жить, кому служить, и местные власти подчинялись. «Епитимья» шла своим чередом.

По пути разговоров было много. Нижегородские делегаты — Минин, Савка да третий, Петр Пахомов, степенный старик-купец, — почти неотлучно держались рядом. Они везли на Земский собор не просто свое мнение, а волю целого города, и им важно было понимать, на чью сторону эта воля склонится.

— Из кого выбирать-то? — начинал Сухорук, пока мы сидели у костра, глядя на пляшущие языки пламени. — Бояре ведь опять одеяло на себя тянуть станут. Родовитые все, спесивые. Как бы опять смуты не вышло.

— На тебя вся надежда, Андрей Володимирович, — поддакивал Савка, пододвигаясь ближе. — Ты один им ровня по крови, да еще и с войском стоишь! Одно слово твое — и Собор за тобой пойдет! Народ тебя хочет!

Я слушал их, кивал, подливал им меду из своей фляги, но от прямых ответов уходил.

— Собор решать будет, Кузьма, — отвечал я спокойно. — Вся земля русская соберется, люди честные, выборные. Как они скажут — так и будет. Наше дело — обеспечить, чтобы выбор тот был свободным, без принуждения.