— А Миша? — спросил Игорь.
— Миша долго пытался уладить всё мирным путём. Думал, что сможет сохранить деньги, связи и остаться в живых.
Я невесело усмехнулся:
— Наивный идиот.
Замолчал, глядя в окно. Несколько секунд слышались только шум дождя и тихое потрескивание камина.
Потом я продолжил:
— Сначала погиб Виктор и его отец, Филипп.
В груди неприятно сжалось даже спустя столько лет. Я до сих пор помнил тот звонок среди ночи. Помнил, как Елена плакала в трубку. Как маленькая Лиза сидела на лестнице в пижаме и ничего не понимала.
— Официально — несчастный случай на трассе, — тихо сказал я. — Но за день до смерти он собирался встретиться со мной. Хотел передать какие‑то документы.
— И не успел?
Я медленно покачал головой:
— Через полгода погиб Миша. Тоже «авария». — Я особенно выделил последнее слово. — Я видел его машину после падения с трассы. Тормоза были перебиты.
Игорь тихо выругался себе под нос.
В комнате снова стало тихо. Тяжело. Будто прошлое медленно поднималось со дна и заполняло собой весь дом, вытесняя воздух, вытесняя надежду.
— И ты всё это время молчал, — наконец сказал Игорь.
Я резко поднял взгляд:
— А что я должен был делать? Рассказать десятилетней девочке, что её отец работал с людьми, которые потом его убили?
— Но Лиза уже взрослая.
— Для тебя — да. Для меня она всё ещё ребёнок Виктора.
В голосе прозвучало столько усталости, что Игорь замолчал.
Подойдя к камину, я несколько секунд смотрел на огонь. Пламя танцевало, то вспыхивая, то угасая, словно отражая борьбу внутри меня.
— В день похорон Виктора я пообещал себе, что Лиза никогда не узнает, во что он был втянут, — произнёс я. — Перед глазами снова всплыла маленькая девочка в чёрном пальто, крепко державшая меня за руку возле кладбища.
«А папа теперь совсем не вернётся?»
Я тогда не смог ответить. Только обнял её крепче, чувствуя, как сердце разрывается на части.
Каждый раз, когда она смеялась, спорила со мной или носилась по дому с книгами, я думал лишь об одном: главное, что она жива. Я тяжело выдохнул. Ты не можешь представить, сколько раз я боялся её потерять.
И тут, будто прорвало плотину, ко мне пришло то самое чувство — то самое, от которого сжималось сердце каждый раз, когда я видел её расстроенной, испуганной, просто слишком юной для всего этого кошмара.
— Знаешь, что самое ужасное? — тихо сказал я, опустив взгляд на свои руки. — Видеть, как она влюбляется. Первая любовь такая чистая, такая беззащитная. Глядишь на неё и понимаешь: весь мир для неё сейчас сосредоточен в одном человеке, в одном взгляде, в одном сообщении. И становится по-отцовски жаль. Хочется защитить её от всего, даже от счастья, потому что сейчас счастье — это мишень.