Когда наши взгляды встречаются, её лицо преображается. Кажется, она всё это время ждала именно этого момента.
— Женя… — тихо выдыхает она.
Я пытаюсь сесть, но тут же голова начинает кружиться.
— Лежи, — быстро говорит мама, подходя ближе. — Похоже, у тебя сотрясение.
— Который час?
— Почти одиннадцать.
За окном шумит ветер, дождь всё ещё идёт, судя по серому свету.
В доме тихо. Слишком тихо. И именно эта тишина кажется мне сейчас самой пугающей.
Телефон на тумбочке внезапно завибрировал. Мама вздрогнула, будто её ударило током, взяла трубку и сразу же сбросила вызов.
Я нахмурился.
— Кто это?
— Никто, — ответила она слишком поспешно.
Она снова села в кресло, но руки её заметно дрожали.
И тут до меня дошло: она боится. По-настоящему. Не за моё здоровье. Чего-то другого.
— Мам, что происходит? — тихо спросил я.
Она долго молчала, глядя куда-то мимо меня — в дождливое окно, на качающиеся верхушки сосен, в серое небо над заливом. Казалось, она мысленно возвращается куда-то далеко назад.
— Твой отец… — начала она и замолчала.
Внутри меня всё медленно напряглось.
Мама редко говорила об отце после его смерти. Сначала из-за боли, потом между нами установилось негласное правило не касаться этой темы. Но сейчас что-то изменилось.
Она тяжело выдыхает.
— Миша не всегда работал только капитаном, Жень.
В груди становится холодно.
— В каком смысле?
Мама опускает взгляд на чашку.
— Тогда в порту крутились огромные деньги. Грузы, перевозки, схемы… Твой папа сначала просто помогал знакомым. Потом втянулся сильнее, чем ожидал.
Я молчу, не в силах осознать услышанное.
Отец?
Мой отец, который учил меня морским узлам и жарил блины по воскресеньям?
— Нет, — качаю головой. — Не может быть.
— Я тоже так думала сначала.
В её голосе слышатся усталость и горечь. Мне трудно дышать.
Она медленно проводит рукой по лицу.
— После смерти Виктора всё стало ещё тяжелее. Люди, с которыми они работали, занервничали. Появились долги. Какие-то документы исчезли. Миша хотел уйти.
Имя Лизиного отца отозвалось внутри неожиданно острой болью. Значит, всё действительно связано.
— Уйти откуда? — переспрашиваю я.
Мама поднимает на меня глаза. И впервые я вижу в них не просто страх. Ужас.
— От них, — шепчет она.
По спине пробегает холодок. Я вспоминаю Дмитрия, записку, сообщение, мужчин в порту. Всё начинает складываться в картину, от которой становится физически плохо.
— Его убили? — спрашиваю я прямо.
Мама замирает. В комнате повисает такая тишина, что слышно, как капли дождя стучат по подоконнику. Она долго молчит. Слишком долго. И это молчание страшнее любых слов. Наконец мама закрывает глаза.