— Официально — авария.
Внутри всё обрывается. Это не просто «нет» — это удар. Я резко отворачиваюсь к окну. Серое море едва виднеется за пеленой дождя. Волны с грохотом разбиваются о берег, ветер безжалостно трясёт деревья, словно пытаясь вырвать их с корнем.
Всё детство отец казался мне самым надёжным человеком. Но теперь выясняется, что он скрывал нечто ужасное, что разрушило его спустя годы. Возможно, это разрушит и меня.
Мама неожиданно подходит ближе и мягко касается моей руки.
— Жень… послушай меня внимательно.
Я медленно поднимаю глаза. Она выглядит сломленной.
— Если ты любишь эту девочку — исчезни из её жизни.
Слова ударяют сильнее, чем вчерашние удары в порту.
— Что?..
— Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно.
— Причём здесь Лиза?
— При том, что она Лебедева.
Мама почти шепчет это, словно боится произносить фамилию вслух.
— Люди, которые приходили за тобой, ищут не тебя. И даже не меня. Они ищут то, что связано с вашими отцами.
— Какие люди?!
— Те, от которых Миша пытался вас защитить.
Я резко встаю с кровати, несмотря на боль.
Комната тут же плывёт перед глазами.
— Ты знала?! Всё это время знала?!
— Я пыталась сохранить тебе жизнь!
Она впервые повышает голос, и в её глазах появляются слёзы.
— Думаешь, мне легко было молчать? Думаешь, я не боялась каждый раз, когда ты поздно возвращался домой? После смерти Миши я жила только с одной мыслью — чтобы они забыли о нас.
Она тяжело дышит, прижимая ладонь ко рту.
— Ты влюбился в девочку из семьи Лебедевых… Господи, Жень…
Я отворачиваюсь.
Внутри всё смешивается: страх, злость, обида,
Лиза. Моя Лиза сейчас ничего не понимает.
Мой телефон украли. Я закрываю глаза. В груди становится больно.
Хочется поехать к ней, обнять, сказать, что всё будет хорошо.
Но слова мамы звучат в голове:
«Если любишь её — исчезни из её жизни».
Прошу ее телефон, пальцы зависают над клавиатурой.
Начинаю печатать:
«Нам нужно перестать видеться на время».
Стираю.
Пишу снова.
Стираю снова.
В конце концов отправляю:
«Нам нужно перестать видеться на время. Это Женя».
Сообщение улетает мгновенно.
И в ту же секунду что-то ломается внутри.
Несколько секунд я сижу, тупо глядя на экран, будто жду, что сообщение можно отменить, вернуть, стереть из реальности. Потом медленно кладу телефон на тумбочку.
— Надо заявление подать, — хрипло говорю я, цепляясь за что-то простое, чтобы не рассыпаться.
— Какое заявление?
— Об угоне, — произношу я, и внутри всё сжимается от этого слова. — Это же папин «Форд». Только второй год на нём езжу, и всё ещё кажется, что он вот-вот войдёт в гараж, хлопнет дверью и спросит: «Ну что, покажешь, как ты его бережёшь?» А теперь его нет. Они забрали его. Специально, чтобы я понял: им подвластно всё, что мне дорого.