— Ни хрена себе тебя приложили.
Я пытаюсь усмехнуться, но усмешка выходит кривой, болезненной.
— Неудачная ночь, — выдавливаю я.
Мужчина качает головой, будто видит не меня, а кого-то другого — кого-то, кого он уже когда-то подвозил в похожей ситуации.
— Садись, — коротко бросает он. — А то свалишься тут, и никто не заметит.
Сажусь в машину. Внутри пахнет рыбой, кофе и табаком — простые, земные запахи, которые почему-то кажутся почти родными. Печка включена на максимум, горячий воздух бьёт в лицо, но от этого тепла меня бросает в дрожь, как от озноба. Обхватываю себя руками, стараясь унять эту дрожь, которая идёт изнутри, из самой глубины.
Мужчина бросает на меня короткий взгляд, потом снова смотрит на дорогу.
— В больницу? — спрашивает он ровно, без нажима.
— Нет, — отвечаю я слишком резко, и он кивает, будто ожидал именно этого ответа.
— Точно? — переспрашивает он всё же, потому что так положено — дать человеку шанс.
Я киваю и отворачиваюсь к окну. Пустой, мокрый город медленно тянется за стеклом. Зеленоградск перед рассветом всегда казался мне тихим, уютным и почти домашним. Он словно был создан для того, чтобы прятаться от всех бед. Но сейчас улицы выглядят чужими и враждебными. Фонари светят тускло. Дома жмутся друг к другу, словно пытаясь согреться. Мокрый асфальт отражает этот свет, и кажется, город плачет. Он будто знает что-то, чего не знаю я.
— Подрался? — спустя какое-то время спрашивает водитель, не глядя на меня. Его голос звучит спокойно, буднично, как будто драки под дождём — обычное дело.
Я молчу несколько секунд, собираю слова, но они не складываются в предложения. Как объяснить то, что объяснить невозможно?
— Типа того, — наконец выдавливаю я.
Он понимающе хмыкает, но больше ничего не спрашивает. И я благодарен ему за это. Потому что сам не знаю, как объяснить случившееся. Как рассказать, что какие-то люди избили меня из-за погибшего отца? Как объяснить, что им известно о Лизе? Как передать свой страх, который теперь сидит внутри, как холодный камень?
Я закрываю глаза, и снова слышу тот голос:«Зачем ты лезешь туда, куда не надо, сукин ты сын?» По спине пробегает холод, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль от этого — острая, ясная — помогает держаться.
Водитель останавливается у моего дома. Старый двухэтажный дом с облупившейся краской выглядит сейчас так, будто он тоже устал и хочет покоя.
— Точно сам дойдёшь? — спрашивает мужчина, и в его голосе звучит не просто вежливость, а настоящая забота.
Я киваю:
— Спасибо.
— Осторожнее, парень, — говорит он неожиданно серьёзно. — Времена сейчас тяжёлые. Не те, чтобы лезть на рожон.