Варна похолодела.
— Да что же это… — пробормотала она. — Не может быть! Что же они, звери какие-то?!
— Можешь войти и убедиться.
И она вошла. Доверившись ведьме, Варна переступила порог некогда родного дома и замерла, пораженная лавиной нахлынувших воспоминаний. Пахло внутри точно так же, как в детстве, только обуви у двери стало больше.
Батюшка спал за столом, мать — прямо на полу у печи, видимо, колдовство настигло их в разгар обычного суетливого дня. Рядом с матерью стояла люлька, а в ней лежал младенец, совсем крошечный, похожий на сморщенную вареную морковь. Рослава не солгала.
— Заложники собственной звериной натуры. — Варна вздрогнула, услышав холодный голос ведьмы.
— Если Бог дает детей, значит… — Горло сдавил болезненный спазм.
— Значит, старших можно убить? — Рослава ухмыльнулась. — Они не могут прокормить столько ртов, но продолжают приводить в Явь новых детей каждый год. Даже животные более дальновидны.
Разглядывая лежащую на полу мать, Варна не ощутила ничего, кроме раздражения и гнева. Кого из мальчишек они убили — Красимира или Владимира?
Она прошла в крошечную комнатку, в которой ей приходилось жить вместе с братьями, и увидела черноволосую макушку, выглядывающую из-под одеяла. Варна подошла ближе, открыла его лицо — и непрошеные слезы навернулись на глаза: Красимир дремал, усыпленный колдовством, а вот Владимир, должно быть, давно мертв.
— Что ты хочешь сделать? — Она вышла из комнаты и остановилась напротив ведьмы.
— Заберем у них младенца. — Рослава заглянула в люльку и брезгливо поморщилась. — А на них нашлем хворь, чтобы никогда больше в ее бездонном чреве не появлялось детей, а он, — ведьма кивнула на батюшку, — не мог быть с женщиной.
— Хорошо, — тут же согласилась Варна и сама испугалась своей решимости.
— Помоги мне творить колдовство. — Рослава села за стол. — Принеси седельную сумку.
Ведьма довезла ее до самого края леса, рискуя своей безопасностью. Их безопасностью.
Они вымотались, даже на безупречном лице Рославы читалась усталость. Младенец, спящий в платке на груди ведьмы, так ни разу и не проснулся. Глядя на комочек сморщенной плоти, Варна не испытывала ни жалости, ни любви. Этот ребенок был ей чужим, таким же чужим, как мужчина и женщина, спящие в доме, оставленном далеко позади.
— Я сделала что-то дурное? — Варна подняла голову, чтобы посмотреть в лицо Рославы.
— Они поступили гораздо хуже, — жестко ответила та.
— Что делать, если в церкви узнают о нас?
— Беги, — серьезно сказала Рослава. — Раз по своей воле не хочешь уйти со мной, уйдешь, когда они все поймут. Если мальчишка проговорится — тебе не жить.