«Туда мне, значится», — шагнул я, да не удержался — вместо того, чтобы вперед идти, первую же дверь справа открыл.

— Хозяйка, здесь ли вы? — Спросил я громко, глядючи на деревянные ящики с землей, по полкам в небольшой комнате расставленные.

И в каждой той землице отдельно — цветы алые да синие, серебристые да фиалковые вверх тянутся.

Оконца, даже самого малого, нет — зато ажно десять светляков над потолком вместо солнышка. Оттого столь ярко — что я аж глаза прикрыл. А цветам то, видимо, в радость — вон какие бутоны налились.

«Хитро», — признал я. — «Вместо того, чтобы по лесу и болотам ходить — у себя под боком выращивает».

— Здесь мы, Вер! — Донеслось из дальней комнаты.

В комнате деловито прожужжал здоровенный шмель, от ящика к ящику перелетев — и я тихонечко дверку закрыл.

— Иду! — Заторопился я.

Дверь мне навстречу отворили — так что комнату с круглым столом, скатертью накрытый, да с самоваром и чашками расписными я с половины пути разглядел. Как и резные стульчики, словно бы из одного куска дерева выточенные, на которых Рэм и Вара чаевничали.

— А чего здесь, а не там? — Полюбопытствовал я, нагибаясь, чтобы низкий свод перед дверью миновать.

— Там для чужих место, — ответил Рэм, самолично чашку мне наполняя.

Там и стульчик для меня нашелся — я сел на него осторожно, уж больно хрупок на вид.

Обернулся — а красиво. Комната — иным боярским залам бы медяк на бедность бы подала. Здоровенная — хоть пляши, да из кирпича сложена. Каждый кирпичик поверх расписан — и выходило, что не стены, а три картины вокруг нас, с летним садом и прудом. А вместо простых окон — часть потолка в стекле оказалась. Правда, снег то стекло завалил так, что только светло-серый свет внутрь заходил. Ну да пять светляков волшебных по углам всякую темень прогоняли.

— Богато живете, — цокнул я, вновь к столу поворачиваясь.

Кроме чая — в плетеной корзиночке баранки да пряники имелись. Подусохли правда — из тех, что я дарил. Но до них, пожалуй, и не дойдет — ухватился я взором на темные плиты заморского шоколада. Сколотые, осыпавшиеся крошкой в подставленное под него блюдо — его явно тут ели, а не хвастались, как стали бы делать в других домах.

Шоколад вместе с табаком везли из таких далей, что человек уезжал молодым, да стариком возвращался — так говорили. А по мне так — ежели знаешь, что всю жизнь на путь уготовано истратить, то бросай весь табак в море и шоколадом все грузи.

Хотя Рэм бы не согласился. Правда, с табачком в руках я его давненько не видел — потому как ни вознице, ни приживале в доме родни им пахнуть никак нельзя. Наверное, мучается сильно — табак тот в привычку входит сильнее, чем горькая у пьяницы по утру. Вот шоколад — совсем другое дело. Он человеком править не способен.