— Фу! — Возмутилась Вара.
— Пусть ест. Если меж зубов и под ногтями трупа обнаружатся следы шоколада — тем вернее мы уведем расследование в нужную сторону.
— Да что вы за люди такие! — Отодвинул я блюдо от себя.
— Не становись трупом, Вер.
— Да я и не хочу, — приуныл я совсем, осознав, что уже никак не отвязаться.
Куда ж с такими знаниями сбежать? Даже точных имен не зная — никто не отпустит, никто не поверит и никто не простит. Только дело сделать и остается.
А три горшка золота — не так и мало за одну жизнь. Да еще ту, за которую совестно точно не будет.
— Раз не хочешь — давай я тебе зарисую планировку боярского терема. Вара, нужны стило и восковая дощечка. Лучше несколько — терем тот о трех этажей.
И пошла учеба.
И тепло в обеденном тереме постоялого двора — печка каменная стеной в зал выходила — а все одно с открытой ставни холодным ветром пробирает. Закрыть бы ее — люди косятся, как снег со двора на столешницу под окошком падает да тает, но «не велено».
Впрочем, урону от того заведению нет, а один прибыток — стол под окном купцом первой гильдии Савом выкуплено, как и пять прочих, вместе с нашим. Сам же купчина — пятого десятка лет, в темно-зеленом кафтане — по правую руку от меня сидел да в то открытое окошко внимательно поглядывал. Ибо там становился на постой весь его торговый караван о трех дюжин санных подвод — постоялый двор на возвышенности построен, с окошка, посчитай, весь двор как на ладони. А за делом таким пригляд да пригляд нужен — и выскочил бы сам купец на улицу, да уже невместо ему самолично среди телег бегать, и возраст не тот, да и приказчиков в достатке. Все одно — то и дело хмурился, на подворье глядючи, и удовольствия от еды не имел. Ни борщ его не радовал, ни жаркое — еле ложкой их тронул. Вино — то пил.
Хотя, может, то не суета и нерадение слуг тому было виной, а я.
Потому как ни разу к окошку Сав так и не подошел, окриком никого не одернул — значит, все шло как и должно идти. Не первый раз купец тут ходит, да не первый год. Одно, в общем-то, и изменилось — я.
Как заявился две седьмицы назад с севера о двух сменных коней, да с письмом от уважаемого Рэма, так, посчитай, и пропало у купца желание жизни радоваться. В чем-то я ему сочувствовал, но в меру — хоть и в письме обо мне речь шла, но без моей на то воли и удовольствия.
Потому как «день у меня на это дело есть, Вер» — означало, что день есть у уважаемого начальства. А вот у меня от его дня убыток случился, посчитай, на месяц.
Тогда казалось, что дело доверено хоть и сложное, опасное, но быстрое. Как зуб рвут — чего томиться-то? Так и с делом тайным, неприятным, но нужным — раз считает Рэм, что нужно бы кое-кому перед предками досрочно ответ держать, да уж там и покаяться, так отчего нет?