— А ты мне свет этот отдай, да обнимайся со своей смертью… — Буркнула Лала.
— Ежели бы так просто было, я давно бы от света избавился! Но нельзя всю силу при жизни передать, все одно — крупица останется. Стану я светляки совсем малые жечь, да и только. — Вздохнул тот. — Ты, лучше, кого со светом найди да запытай — пущай отдаст тебе. Да только сначала к жрецам пойди, ибо если потом явишься — они завсегда откажут. Не любят оне убийц, брезгуют… — Фыркнули из сундука.
— Я, батюшка, с тебя начну, ежели княжич позволит.
А я слушал да думал, что изрядно слабее А-Ларри стали, двух наследников растеряв. Ибо ни в пожаре, ни в обнимку с голодным волком никуда ты силу не передашь.
Оно и ладно — зажился тот род больно на свете. И уроки, что из сундука звучат, применять давненько начал — ибо много кому хранители силу отдали. И много у кого отнять ее можно, ежели совести и чести нет. Особливо, ежели наследников полно, и собственной силы мало.
— Княжич, — легонько подергала за рубаху Лала. — А сегодня буквы учить будем?..
— Сегодня цифры будут. Одиннадцать знаешь, как пишется?
— Нет.
— Как две палки, рядом лежащие. Спать будем, завтра через границу идти. — Убрав руку со спины ее, под голову себе положил.
— Не нравятся мне цифры, княжич, — разочарованно вздохнула Лала. — И светляк пропал… И страшно мне, лес рядышком… А как вспомню, что сундук говорил — так совсем не усну… — Тихонько жаловалась она. — Нешто не найдется для меня другой цифры?..
— Ладно. Допустим, цифра «четыре».
— А это как? — Жарко задышала она в ухо.
— Как плясовая до того, но целовать меня дозволено.
И взвизгнула та радостно — никто в моем отрочестве так науке не радовался. Впрочем, и учили нас иначе — да и хорошо, что так…
А все одно — слабость я проявил. Ибо завтра ей будет тяжелый день — так уж задумано. Больнее оттого станет стократ…
Но иного способа с собой сохранить я не знал.
Сколько границ не пересечь — а все одно на следующей рука к стали честной тянется, да чувство, что грабить тебя будут, никак не избыть. Под личиной княжича разницы особой нет — разве что почтительно в кармане твоем шуруют, да и только.
Загнали караван во широкий двор — ворота на въезд сразу за нами затворив, а другие на выезд и так под засовом были. Стены вокруг невысокие, да все одно смотрят оттуда людишки в кожанках да с луками — не обернемся ли из честного каравана коварным разбойником, да не восхотим ли перерезать чиновников княжеских, али какое еще злое дело сотворить задумаем — на вроде неоплаченной пошлины за лишний тюк соломы какой.
Как встали в центре, так из хода третьего, что под башню у стены вел, вышло чернильное племя, числом в дюжину — одетое куце, на холоде страдающее, оттого злое как тот цепной пес. Затребовали они у купца Сава списки добра да потребовали у него товар показывать. Но с купеческими приказчиками дальше только трое пошли — из числа тех, кто был не столь худ, да и одет был приличнее, нежели серая стеганка поверх осенней кожаной куртки. Эти трое до шуб дослужились — не абы какой, всего-то беличьей, а все одно и поспешности в их движениях не было, и вышагивали как тот князь. Сам Сав с ними не пошел — руки в рукава шубы спрятал да терпения набрался. Не для того до первой гильдии поднимался, чтобы всякой челяди в глаза заглядывать. Ну и гнусавил из-за носа разбитого, оттого молчать полюбил.