— Полдюжины золотом вышло. — Отозвался я сыто и добродушно.
— Ого…
— Эдак с вашими ценами и волков снова звать придется.
Пусть и готовы будут к тому, что такие объявиться могут. Одно дело — на волколаков с факелами да вилами идти. А другое — подзатыльник испугавшемуся мужику дать и с пониманием сказать, что это не нечисть какая — а княжич А-Шеваз опять поистратился.
Лала вопросительно посмотрела, но слова не сказала. Не глупая.
А возница — тот от сумм таких нешуточное волнение испытал. Кажется мне — и не был тут он никогда, и телегу его в первый раз за ворота пустили.
Но да пусть и у него день выйдет светлым да хорошим.
Всему равновесие должно быть — и нашей радости, и горю травника Вита.
Ибо одним кошелем оплачено.
Черная вода раскачивала деревянный борт, силясь перехлестнуть, опрокинуть широкую рыбацкую посудину. Молча работали веслами четверо мужиков в стеганых телогрейках, еще двое черпали воду со дна плоской посудой и возвращали ее реке.
Все было крадено с деревушки, стоящей возле реки — лодку отвязали да стянули вниз. Одежку взяли у мужиков, на звук кражи выбежавших. Большого труда и воли было оставить тех в живых — огрызались те топорьем да вилами, но супротив ловкости нежити ничего сделать не смогли. Разве что визжали дико, когда с них, к земле прижав, принялись портки снимать — но да всякий страх потом на пользу выйдет, ибо забудут, сколько было и кто напал. И отчего в земле перемазаны разбойники были да в повязках воюют по зиме — иначе расскажут, на дикие племена укажут, которые все еще где-то по лесам прячутся. На нежить не подумают — ибо не бывает так, чтобы с ней столкнуться да живым остаться.
Ночь была давно, рядом Лала спала, а я все держал оборотней волей своей да через воды Тихой вел их на Остров. Разве что глаза зажмурил, чтобы не двоилось низким потолком бани поверх образа черной реки, лунным светом озаренной.
Били весла по воде — никак не уразумели оборотни мою науку, что иначе надо. Но силы и так идти хватало, да не до брызг все одно — волна с наполнением лодки справлялась лучше. И борты — низкие для нее, и просмолены плохо.
А еще — не желала река Тихая, чтобы по ней лодка шла.
По течению правим — волна в борт бьет, воротаем к волне носом — все одно с боку заходит и утопить пытается. Ветер — тот ослепил бы, наверное. И к Острову будто не двигаемся вовсе — стоит тот мрачной громадой впереди, смотрит, как тонуть станем. Но ежели к берегу обернуться — шалишь, видно, что деревца в той темени сменяются и мимо борта проходят.
Молча оборотни работают, не жалуются — не способны к тому. Тянут посудину дальше, волну переупрямливая — и холод им не по чем, и вымокли все так, что иней поверх одежды и волос, а все одно — мертвы давно, от всех чувств только голод и есть. Злоба была — но ее мой холод выжег.