«Всех купить можно». — Потом посмотрел я в спину заторопившегося Нива — вспомнил возница, кто он есть, и побежал сани готовить. — «А кого нет — того запугать».
Я уж думал — ошибся уважаемый Рэм, что княжича А-Шеваза всяк серьезный человек знать должен, кто под Смертью ходит. С колдуном Зером ведь на одних словах, что от Хозяев я прибыл, запутать да обмануть удалось — ибо никак не оценил тот ни мой южный вид, ни руку правую, к груди подвязанную, да и имя мимо ушей пропустил. А приметы ведь особенные — такие, что в другом человеке никогда не сойдутся. Все одно — признал колдун А-Шеваза уже после того, как в сундуке оказался да память напряг.
А тут — только служка лавочки, что при доме травника была, хозяина позвал — так тот, меня углядев, живо велел лавку закрыть, ставни на окнах затворить, а самому служке — до завтра свободным быть. Но чтобы зубы на замке держал, о том, кто в гости пожаловал!
Этот, впрочем, и вправду в кулаке прислугу держать может — травник здешний таков, что ему бы волоком корабли против течения водить, да в голове становиться. Уж больно силен — руки как иные голени, а в ширину таков, что во всем доме проемы шире обычного. Пальцы — вот те тонкие, к мелким вещицам да осторожным движениям привыкшие. Одет он был просто — беленый хлопок одежды, алым по краям вышитый, но да, судя по пятнам прихотливо раскрашенным, то рабочая его одежда была, от трудов оторвали. Звался травник Витом и, несмотря на вид свой зверский, перед лицом начальственным был трусоват изрядно, поклоны бить любил и сутулился, не стесняясь никчемным притвориться.
«Вот такое уважение мы любим», — с легким удовлетворением следовал я за рассыпающимся в извинениях травником куда-то вглубь дома — ход из лавки в его сени выходил.
Прощения у меня просили за бедность и неспешность служки, что уважаемого княжича заставил ждать. И еще раз за бедность и за то, что травник не догадался сам княжича отыскать да первым с поклоном на Острове поприветствовать. А всему вина — бедность, ибо не выходит тот травник из дома почти, потому как работать надо много. А все одно — денег нет.
Ну, это я сразу понял — даже с медяшкой этот скалыга расставаться не желает. А я ведь и не просил ничего.
Видимо, своих ободрать средь этой братии — в порядке вещей. Ну, это я тоже умею — а чего традиции-то рушить?..
Ввели меня в скромно обставленную комнатку с зашторенными окнами да светляком под потолком — оттого видно все было, как под дневным солнышком.
У стены — полки со свитками битком, изрядную мудрость травник у себя собрал. Иногда жестяные короба стоят — но не ошибусь, ежели внутри тоже свитки, только особо ценные да от огня сберегаемые. В середине — стол немалых размеров да с чернильницей и приборами для письма, бумагами писанными да чистыми. За тем столом два места — хозяин, видимо, где чернильница ближе, сидеть предпочитает, на стуле укрепленном и основательном, да к двери лицом привычен сидеть, а для гостя его — напротив место, на стуле хоть и обычном, но подушечка положена для мягкости. Видать, для непростых заказчиков это место — кто привык, чтобы обходительно все было, да еще — к тайне хоть чуть прикоснуться приятно ему, ибо всякий свиток по ремеслу — редкость немалая.