— Знаю я эту дорогу. — Кивнул я.
— Вот там после третьего дома велено встать да в снег падать. И ежели тихим буду, тогда жив останусь.
— Этим людям ты всегда громким покажешься, пока сердце бьется. Все, останавливай. Дальше сам телегой править буду.
Затормозил Нив, с телеги слез, да все мялся, не отходил — я уже и лавку его занял да вожжи взял.
— Убегай, Нив. Повезет — свидимся.
— Княжич… Барин… А все равно княжичем ты мне будешь, ибо в тебе благородства не меньше, — шмыгнул тот. — Нож мой возьми, — положил клинок в ножнах на лавку рядом со мной. — Тот богами отмечен, но это ты и сам знаешь. А я его не заслуживаю все равно.
Да и побежал от меня, за поворот ближайший дернул. Блохастый, в рваной шапке — не быстро его к Рэму пустят, даже если доберется. А настаивать станет — кнута получит. На что и заработал.
Но да не моя эта печаль.
— Н-но, родненькая. — Понукнул я лошадку.
Да поехал в сторону погибели своей. А иначе никак нельзя — много дорог, да моя только через нее и стелется.
Была бы воля моя — предал бы я огню всю улочку кривую, с заборами покосившимися и домами пустыми.
Хоть горела она, да не раз — но видно, что нет в том ни умысла, ни старания. Ибо полыхало подворье, а с ним два других соседних, куда пламя ветер утянул — да и все. Остальное целым осталось. А так, чтобы с упрямством огню скормить тут все — этого не было. И зря.
Ибо нет лучше места для нечисти всякой, как заброшенный дом, где и свет дневной переждать можно, и всласть отобедать кем заблудшим. На Острове, посчитай, нечисти и не бывает — вот и расслабились. Тоже — зря.
Сейчас, вон, в домике другие твари поселились — людского обличия.
Третий дом я издали отсчитал — он как раз от изворота улицы влево был, загораживая дорогу. Отчего так строили — кто бы знал.
Но туда я лошадку и понукнул — та подчинилась, по глубокому снегу небыстро направившись. Ибо не наезжено тут — кому бы? Честный люд другую дорогу выберет.
А разбойничий — невольно назад на добычу глянул я, в скатерти завернутую — тому любая сгодится.
— Скоро приедем, княжич, — заодно весело сказал я мужичку, в одежды А-Шеваза ряженному, что под шубой грелся.
Тот ничего не ответил. Оборотень — вообще не разговорчив особливо. Этот и вовсе собеседник плохой, потому как все вопросы мои наперед знает, а ответы у меня же и подслушает. Так уж вышло.
Вот и ехал я, да от скуки по сторонам поглядывал. Издали — точь в точь Нив на облучке был вместо меня, шуба его, шапка его, да ссутулился я похоже.
«Главное, чтобы сразу не убили», — следил я, как лошадка нас из снега вперед тянет.