И добрым словом да пинками заставил все золото да серебро со столов в скатерти свернуть, мешками у входа сложив.

Блеяли, что, дескать, принадлежит тут все княжичу А-Туану, да мне какое дело? Пнул только второй раз говорливого — и уже никто на княжича не уповал, ибо больно.

Кинжалы отбросив, все набранное скопом поднял — еще несли, но я не жадничал. Да дверь пнув, на улицу выбежал, к телеге своей.

Пока бежал, показалось даже — мало взял, до того легко все было.

«Но это сила во мне бурлит, зельем данная».

Краденное в ноги бросил да свистнул по-волчьи — лошадка сама с места ход взяла, Ниву только править оставалось.

— Барин, ты чего? — Ошарашенно оборачивался он, пока я платок сдергивал.

— Шуб не было, колечками закупился. — Ощерился я улыбкой. — Давай домой, Нив. Заждались там, поди. Да не серчай — потом и шапку, и шубу — все возьмем! Я верных людей никогда не обижаю!

Тот только головой покрутил, да обернулся единожды — с видом потерянным. Но лошадку понукнул, да помчались дальше.

— Или скажешь, обидел я тебя хоть когда-то? — Спросил я Нива в спину.

— Не было такого, барин.

— И по совести всегда платил? Заслуги не умаливал? Когда мог — сберегал?

— Все так, барин, — скупо ответил он.

— А я тебе тогда и сейчас совет дам полезный, хочешь? — Веселье меня охватило.

Такое, что смех выдавливает, когда на стене стоишь, весь окровавленный. Под ногами — трупы врагов, да еще немало по лестницам поднимается. И не веришь, что целым останешься — а все одно весело тебе, ибо жив еще.

— Какой, барин? — Хмыкнул Нив.

— Ты сейчас с телеги свались да убеги. А Рэму скажешь, что обезумел княжич, дом торговый обворовал, тебя соучастником сделал. А такого уговора не было. Только скажи мне допрежь, куда ты меня привезти должен. Я туда сам доеду. Ибо убивать меня там станут, да тебя в живых не оставит никто. — Рассмеялся я, не выдержал.

Примолк Нив. И ведь не ругается, не спорит. Едет возница, ссутулившись, да возразить ему нечем.

Ибо к А-Руве меня кто-то доставить должен — не искать же им? Остров — большой. А на подворье Вары им хода нет.

— И что, барин, убьешь ты их сам, ежели скажу?

— А когда иначе было?

— И меня… Меня после всего — пощадишь? Меня, пса брехливого, сволочь последнюю, что тебя под нож чуть не подвела…

— Ты мне много доброго сделал, Нив. А Рэм — он убеждать умеет. Винить же человека, что страх в нем есть — это обвинять его, что человеком он рожден. А Рэм — он пощадит. Ибо про страх тоже ведает.

— Велено мне тебя через выселки везти, через чумную улицу. Оттуда к Варе тоже можно доехать, да глаз там меньше, ибо никто не живет.