— Чтобы не стать психом, Ула.
— Нет, давай издалека.
Ему потребовалось время, чтобы справиться с хрипотой:
— У моей матери был карфлайт. Это летающая… вроде как машина. Модель превосходная, если вовремя перебирать движок. Мама ухаживала за ним, как за членом семьи. Пока он вдруг не сгорел. Сам по себе, на парковке. Отец сказал: «Дорогая, это не беда. На днях выпустили классную модель». И подарил ей новый карфлайт. — Кайнорт сглотнул и полежал ещё молча. — Ещё у мамы была собака. Ну как собака. Такая карманная мелочь, пуховка с мокрым носом, звали Омлетка. Надо же, я всё ещё помню… Омлетка. Мама брала её на рауты в ассамблею, кормила с губ. Как-то раз она сходила на выставку собак. Разговоры все выходные были только о щенках. Отец сказал: «Дорогая, вторая собака — это утомительно, я не уверен…» На другой день Омлетка съела что-то не то… и мама, скрепя сердце, приняла от нас новую собачку. А ещё у мамы было двое детей.
Только сухие факты. Он рубил их и бросал мне, и силой воображения голые розги обрастали жутью. Спина под тёплым плащом покрылась мурашками. Но ведь я сама просила, поэтому сжала зубы и ждала, когда Кайнорт отдохнёт, чтобы продолжить:
— Осенью ассамблея устраивала благотворительный концерт. Там выступали очаровательные сиротки в парадных платьицах. После этого мама сделалась странной. Листала каталоги игрушек, забывала забирать нас из школы. Отец сказал: «Дорогая… нет. Мы не потянем троих детей, это уже слишком». Через неделю у брата в руках взорвался фейерверк. Повезло, что он был просрочен: малыш инкарнировал в ту же ночь. На следующее утро папа собрал чемоданы и увёз нас с братом на другой конец света.
— О… — всё, что у меня вырвалось в ответ.
— У меня это в генах, Ула: её безумие. Я хотел держать его под контролем. Поэтому психология.
Его голос ослабел и охрип совсем. Мягкий сон забирался под плащ. Я пошевелилась из последних сил, чтобы уткнуться в горячую шею эзера.
— Ула? — позвал он спустя несколько минут.
Решив, что я сплю, Кайнорт осторожно обнял. Положил ладонь мне на голову и прижался щекой к виску. Когда я не пошевелилась, обнял сильнее. А под моей щекой билась его отравленная жилка. Случилось кое-что пострашнее смерти: я помнила, что сделал Кайнорт Бритц, как будто это было сегодня. Но это больше не работало как раньше. Ужасные, непростительные поступки никуда не девались, не меркли и не сглаживались, но уже не лезли на передний план. Какая же вышла подлость, думала я: от природы склонный идти на свет, одарённый излучением света, способный служить свету — этот рыцарь присягнул чёрной, тёмной крови, которая его вскормила. Вскормила — а теперь ела его живьём.