Сколько можно было ещё вот так провисеть? Над головой заискрило, и локоть, зажавший кронштейн, начало подёргивать током. Я скосила глаза на рыжую каплю, в которой барахтался Бритц. Ему удалось выпустить одну стрекозиную лапу в густую карминель. Со смешанным чувством я уцепилась за его надрывные усилия, как за свои:
«Ну же… Давай-давай-давай-выпускай жвала!..»
Выбравшись, он мог просто улететь, но в ту минуту не было другой надежды. И мне ни за что не хватило бы смелости погибнуть с честью. Нет. Я хотела, чтобы ненавистный враг меня спас. Не будь рот заклеен, умоляла бы.
Бритц резал карамель жвалами. Он раскромсал её и выпустил шесть лап. Тем временем я разжала локоть и повисла в петле скотча. Потемнело: машина заклеила глаза. За желтоватыми слоями плёнки взметнулся чёрный хвост.
Удар, и я повалилась на конвейер. Шею царапнуло, лезвие бесцеремонно отдирало скотч, по ощущениям вместе с кожей. Волосам на висках тоже досталось. Воздух… Ресницы остались на липкой ленте, а надо мной склонился леденец с кривым ножом-керамбитом:
— Где рычаг?
— Маленькая беленькая кнопочка! — пискнула я, и Бритц вскочил, чтобы оставить вместо себя запах карамели и шоколада.
— Пффф! —
он исчез в облаке сахарной пудры.
— Пффф! —
а там, кажется, была ореховая стружка.
В коконе из скотча я скользила дальше и дальше по ленте. В провал погрузочного склада. На самом краю зажмурилась… но конвейер взвизгнул и остановился. В тишине уснувшей фабрики послышались шаги, скользнул фонарик сателлюкса, а за ним — ангел, осыпанный сахарной пудрой, весь в пёрышках тёртого ореха. Даже на ресницах сиял рафинад. Крылья тащились по полу тяжёлым шлейфом из карминели и какао.
— Молодец, — бросил ангел и ушёл.
Он оставил меня умирать одну. Спустя миллион лет удалось высвободить руку, и я судорожно искала, к чему бы её приспособить. Откуда ни возьмись, на конвейер взлетело изумрудного цвета чудище с длинным, как шест, телом, треугольной головой и глазами навыкате. Насекомое сложило ноги-плети на груди и провернуло голову вокруг оси. Прикидывало, как лучше выпустить добыче кишки, чтобы набить грузное зелёное брюхо. Чудище моментально уселось поперёк меня и маленькими острыми жвалами кромсало скотч.
— А-ааа-а-ааа-а!
— Нет, вы только посмотрите: её спасают, а она царапается!
Насекомое исчезло. Рядом сидела сердитая девушка. В свете сателлюкса её волосы горели миллиардом спиралей, как в лампе накаливания. Я видела её в филармонии. Это она лупила грушу. Это она тогда дала мне полотенце и воды.
— Простите, я думала, меня едят!
— Ночью-то? Ночью вредно есть.