— Ты не должен вот так бросаться в гущу боя, — Маррада царапнула его синяк. — Для этого у тебя есть Ёрль, да и Берграй, в конце концов. Он дрался дольше, но его спина не похожа теперь на драную…
Она осеклась, почувствовав пальцы на своём подбородке.
— Сделаем вид, что твой рот не произносил, что я чего-то не должен…
— Кай, да я просто…
— … но остановимся на том, что ты уже успела где-то раздеть Берграя.
Маррада впилась ногтями ему в руку, чтобы отпустил.
— Кай. Кай, перестань! Ты раньше не был так ревнив.
— Раньше я не был с тобой честен.
Он вернулся к своим шнуркам.
— Мы всё ещё вместе? — спросила бабочка.
— Вместе.
— Ты меня любишь?
— Маррада, мне нужно больше времени. Чуть больше, пожалуйста. Не вижу к этому препятствий: это ведь уже случилось когда-то.
— Что же тогда было там? — она махнула на душевую, где остывал туман. — Ты был не против, что я ветрена, когда мы обманывали Берграя, кувыркаясь по отелям. Ты любил меня такой!
— Ты спросила о той любви, что была, Маррада. После инкарнации она не может быть той же самой. Той нет. Я не знаю, сколько дней потребуется, но точно знаю, что способен всё вернуть. Пока достаточно, если твоих эрогенных зон буду касаться только я. Или доктор, — он задумался и добавил мягко: — Ну и ты сама, когда думаешь обо мне.
Они вышли в холл, пропахший старыми переплётами.
— Продолжим в постели? — Маррада ущипнула эзера за порез на челюсти.
— Нет, мне нужно заниматься шифром.
— Ну-ну.
Она не потрудилась объяснить, что значило это «ну-ну», покинула читальный зал и хлопнула дверью.
У лица сновали брыски. Болотная мошкара, которую мы поджигали, когда вечерело. А поджигали так: хлопнешь по брыске — и её животик вспыхнет тусклым трепетным огоньком. Никогда не знаешь, какого оттенка: то алым, то золотистым, то бирюзовым. Костров партизаны не жгли. А блесклявок берегли как зеницу ока.
Прямо сейчас я не могла хлопнуть брыску: одна моя рука цеплялась за мох на древнем истукане, а другая скребла по склизкой трухе. Я пыхтела и прижималась щекой к деревяшке. И думала только о том, как достать яйцо на башке истукана и закончить испытание. Снизу покрикивал атаман.
— Ула, левой выше! — гаркнул Волкаш. — Правая болтается. Подберись, ветошь!
Ула — это я. Это меня он чихвостил. И не было сил шевелить губами. Оставалось только проворачивать в мыслях сценарий, где я отвечала: метко, хлёстко. А до яйца — ещё метра три вверх по истукану.
Это был экзамен для тех, кто изъявил желание остаться в отряде. Болен ты или ранен, устал или вообще девчонка — на исходе десятого дня будь любезен доказать, что выдержишь. Иначе больше не пустят в тёплое чрево землярки — и опять ползи, ковыляй по измазанным сажей пустошам, от хутора к хутору, с протянутой рукой. Пока не издохнешь.