— Не-а.
— Передай: если догонит Эмбер, да, если найдёт её живой, первым делом пусть щёлкнет.
— Но мы не знаем, сколько у Чуйки заряда, — удивился Ёрль. — Если щёлкнет, ей может не хватить сил притащить девчонку сюда.
— Это лучше, чем если она потащит её так и сдохнет в пустыне, где без сигнала мы никогда их не найдём. Уж если Эмбер Лау выиграет, пусть забирает всё.
«Натюрморт с тарелью закусок и бриветками в кляре». Так звалось полотно кисти какого-то карминца какой-то эпохи. Я сидела скрестив ноги в будуаре герцогини и смотрела на картину, возле которой до войны, должно быть, толпились туристы, цыкали смотрители и бубнил экскурсовод. Теперь «бриветки в кляре» были в моём полном распоряжении. Как, впрочем, и весь остальной музей целиком. Хочешь — кричи на ископаемых букашек, хочешь — рыдай на плече у античного бога, хочешь — на стенку лезь по фрескам, и никто не пристыдит, если наплачешь прямо на пол.
Спустившись в Гранай, первым делом я отправилась на поиски еды. Не знаю почему, но желудок бунтовал от моих запасов. Целые кварталы стояли заброшены, переходы от жилого столпа к столпу переломаны, сорваны, сожжены. Ларьки и уличные лавочки давно обчистили. Только любопытные блёстки глаз выдавали, что в городе на самом деле осталась жизнь. Вместо тротуаров многоэтажки, как серпантин, обвивали широкие винтовые балконы. Ничего не подозревая, я обрадовалась вывеске «Свежая барабулька». Но и в рыбном всё давно подъели мародёры. Я вылизала взглядом и кончиками пальцев каждую витрину. Пусто. А в подсобке… кто-то умер. Так я решила, споткнувшись о груду лохмотьев. Но груда зашевелилась, всхрапнула и уставилась на меня.
— Паук… — карминец приободрился и свистнул. — Эй, пацаны! Хватай паучиху!
Я отшатнулась ещё на первом слове, с такой ненавистью лохмотья произнесли: «Паук», и бросилась наутёк. Откуда ни возьмись, повыскакивали другие бродяжки. Целая банда карминской голытьбы хоронилась в «Барабульке». Они были совсем дети, подростки. Швырялись осколками витринных стёкол, пустыми банками, рыбными костями. Я выбралась на улицу и бежала, пока не перестала слышать их вопли.
Превращаться не получалось. Тело не слушалось, будто не моё. Через пару кварталов я уже была не в силах переставлять и две-то ноги, не то что восемь. Взгляд блуждал по вывескам. Мастерские, салоны, клубы. «Музей истории искусств. По понедельникам вход свободный». Пожалуй, не случалось ещё такого апокалипсиса, который толкнул бы мародёров на экскурсию в музей. А раз сегодня так кстати случился понедельник, я тихой пиявкой проскользнула внутрь. На стойке администратора, рядом с картами города, лежала шоколадка.