«Вот если идти вдоль оврагов, а у последнего свернуть налево, к старому крематорию, то за ним будет сопка, — однажды беззаботно трепался Гу, пока барьяшки сосали воду. — Оттуда видна шапка снега на Вишнёвой горе. Там карминский хуторок есть. День пути всего!..»
День пути. Сколько это? Световой ли день или сутки? Я тогда, конечно, не спросила. И даже не уверена была, что он сказал «налево».
До хуторка не хватило сил. И в своей лучшей форме — сытой, сильной — мне было б не одолеть такого броска. Хорошо ещё, рюкзак не потеряла. После щелчка сколопендры я почему-то с трудом превращалась. И чем дальше, тем хуже. Вот и теперь: тело ворочалось неохотно, хитин то накрывал меня, то соскальзывал. Я пробежала целый час пауком, задохнулась, свалилась в овраг, потом сколько-то протрусила человеком. Но скоро споткнулась и скатилась под сопку. Там посидела, собирая себя в кучку из синяков и нервов. Сердце билось и билось, и билось, как пулемёт. Я сорвала маску, отпила из термоса. Посидела без движения.
А оно всё билось и билось… и билось.
И я плакала, и плакала, и плакала. Сотрясалась от рыданий так, что согрелась, или просто тело отупело к холоду. Я выплакала столько, что испугалась за потерянную влагу, и вместо того, чтобы отпить ещё, подставила лицо грязному ветру и заставила себя перестать. Не для того папа там погиб, чтобы я тут сдохла! Не для того мама и Чиджи…
Я знала о себе кое-что: верный способ не сойти с ума — не вспоминать, не перебирать в памяти. Совсем. Но сердце всё билось, и билось, и билось… Не на жизнь, а на смерть. Сколопендра отстала и потерялась в оврагах. Взобравшись на сопку, я поискала шапку на вершине Вишнёвой горы. И долго не могла понять, отчего не вижу снега, пока не сообразила, что вот же он: чёрный, а не белый. Он был теперь наполовину сажа, а не снег. Под горою в тумане мерцал огонёк фонаря. Карминцы давно перестали таиться и не тушили свет. Хокс насытилась. А Бритц искал только шчеров.
К вечеру голые барханы совсем продуло. Шорох — и я выглядывала сколопендру. Лязг моих же зубов — и дёргалась, как от выстрела. Неподалёку нашёлся сарай. Туда свозили помёт барьяшков, чтобы подсушить и потом лепить из него кирпичики для топки. Деваться было некуда, и я забралась прямо туда. В глаза бил аммиак. Был, правда, и плюс: запах навоза надёжно прятал меня от твари. Я видела её той ночью, пока пялилась сквозь вонь на деревенский фонарь. Сколопендра покрутилась у сарая, пострекала воздух кнутом с фонариком на конце… и как бросится в щель! Так быстро в дерьмо я ещё не забиралась.