— А я сразу неладное заподозрил, когда капсулу не нашёл! — сокрушался Ёж. — Надо было оставить Нахеля караулить! Ещё секунда, и эта бы ему спицу под ребро!..
Ёж схватил меня за горло колючей лапищей и встряхнул.
— Если без антидота не выкарабкается, висеть тебе с распоротым брюхом!
— Я не хотела убивать! Я его…
Пощёчина.
«…спасала».
— Мотивов убить было выше крыши! Скажи-ка, а какой мотив у тебя был не убивать, мерзавка?
Берграй потемнел лицом. Мне никто не верил. Я себе не верила. Взяли с поличным, с иглой над телом Бритца, в его крови! Про Марраду даже не стоило заикаться, чтобы не получить ещё оплеуху. У растерянной Пенелопы при взгляде на меня всё валилось из рук. Помощи ждать было неоткуда.
— Не знаю, что и делать. Мы не можем казнить ши без санкции хозяина, — сказал Ёрль, дрожа от негодования. — Знаешь, что, Берг, отведи её подальше и привяжи, как следует. Кайнорт рано или поздно очнётся и сам решит, чего ей оторвать и в каком порядке.
Берграй потащил меня вон из шатра: из холода на мороз. «Рано или поздно, — крутилось в голове. — Да снаружи без термопледа и спальника я околею раньше, чем Бритц очнётся, чтобы собственноручно меня вздёрнуть». Медная оса унесла меня в чёрные скалы, в укрытую от ветра щель. В щеке торчали ежовые иглы. Инфер стягивал мне ноги в лодыжках и в коленях и молчал. Крепил узлы и петли к скале. И молчал.
— Берг, пожалуйста, дай мне дождаться его в шатре. Я ему всё объясню! Берг!
Вместо ответа мой рот перевязали ветошью. Берграй вытащил иглы из моего лица, долго сверлил своими сапфирами и ответил:
— Я уже простил тебе одно покушение. Думал, ты та особенная, кто встанет наконец между мной и Бритцем. Мерзавцем, которого я презираю, но которому обязан жизнью. Добрая и ранимая. Неспособная за себя постоять. Ангелок с обострённым чувством справедливости… Защищал тебя, Ула, обманывал и рисковал, чтобы дать шанс уйти по-хорошему. Но всему есть предел. Ты оказалась настолько бессовестна, что пыталась убить того, кто лежал при смерти! Это не просто низость, это самое дно. Выходит, из моей постели тебя выгнала не гордость, а сиюминутная спесь. Будь у тебя гордость, может, и Волкаш был бы жив. А ты не лучше того, чьей смерти пожелала. Поверь, мне больно и стыдно тебя связывать, и я, дурак, снова буду просить Бритца о помиловании. Но считаю, тебе нужно остыть здесь и подумать.
Он покрылся медью и улетел.
Из-за адреналина и обиды холод долго не чувствовался. Но время шло, руки и ноги, стянутые путами, затекли. Дышать было трудно и больно. Заснуть — невозможно, разве что потерять сознание. Шея опухла от верёвки, ошейник врезался в кадык. Звёзды провернулись в щели над головой, как в калейдоскопе: я съехала вбок и повисла в ещё худшей позе.