— Русские, — сказал он по-немецки. Это слово он знал. — Мы русские.
Из бузины ответили не сразу. И тоже по-немецки, коротко и зло. Голос был женский.
— Вижу, что русские.
Ствол смотрел всё туда же. Гордеев перебрал в голове весь свой школьный немецкий и не нашёл там ничего подходящего. Из фильмов про войну на язык лезло одно «хенде хох», но его, по правилам жанра, говорит тот, у кого ружьё, а ружьё было не у Гордеева.
Выручил Клоп, точнее его варшавская ругань, та самая, с которой он встретил мёртвого лесника, и католический крест слева направо. Из бузины спросили уже не по-немецки. Похоже было на польский, только старинный, небрежный, с немецкими словами вперемешку.
Клоп ожил, как оживает цветок в стакане воды.
— Из Варшавы, панна! — сообщил он кустам. — С Повисля!
Кусты помолчали. Потом ствол опустился на ладонь, и из бузины вышла девушка.
Высокая, почти вровень с Ветлугиным. Лет двадцати, не больше. Светлая коса уложена вокруг головы, веснушки, каскетка, сползающая на брови, зелёная лесничья куртка на два размера больше, с чужого плеча. Отцовская, понял Гордеев. В руках — старое охотничье ружьё с двумя стволами над третьим, нарезным. Хорошее ружьё, немецкое, на любого зверя.
На русских она не смотрела. Она смотрела на поленницу, и глаза у неё были сухие, такие сухие, что Гордеев отвёл свои: такие он видел в афганских кишлаках, и смотреть в них так и не научился.
— Клоповский, — тихо сказал он. — Понимаешь её?
— Разве только через слово, пан подпоручик. Это мазурская. У них тут все так говорят: вроде по-нашему, а вроде как старая бабка из-под Ломжи. Но договоримся.
— Скажи ей, что мы ей ничего не сделаем.
Клоп сказал. Сказал долго, с чувством, приложив руку к сердцу, и при этом дважды показал на подпоручика. Девушка перевела на Гордеева долгий недоверчивый взгляд и бросила Клопу короткий вопрос.
— Спрашивает, правда ли, что пан подпоручик князь, — перевёл Клоп.
— Что ты ей сказал?
— Что вы ничего не сделаете. И что вы князь. И имение под Москвой, и миллион. Для убедительности, пан подпоручик. Женщины любят убедительность.
— Скажи ей, что я не князь.
Клоп вздохнул и сказал совсем коротко. Слово «кшёнже» Гордеев расслышал и на этот раз. Девушка ответила ещё короче.
— Говорит, жаль, — перевёл Клоп с чувством правоты.
— А миллион?
— Миллион, пан подпоручик, я пока оставил. Мало ли.
Врал он или нет, Гордеев так и не узнал. Но дальше, когда разговор пошёл про лесника, Клоп переводил иначе: тихо, просто, слово в слово, и от себя не прибавил ни звука.
Звали её Ханна. Ханна Мруга. Отец двадцать лет служил лесником у фон Кесселей, это был их лес и их сторожка. Вчера вечером к сторожке вышли трое казаков, попросили напоить коней. Отец вынес ведро. Казаки спросили дорогу, он показал. Казаки уехали.