А сегодня утром приехали люди ротмистра. Псарь Крамм со сворой. Барон, который говорит по-русски. Большой, очень большой, который ничего не говорит. И сам молодой герр фон Кессель на белой кобыле, с ногой в дощечках. Он даже не слез с седла. Отец сперва не понял, за что. Потом понял и стал просить. Ротмистр дослушал его до конца, вежливо, и махнул перчаткой.
Ханна была за сараем, доила козу. Отец увидел её и покачал головой: сиди. Она сидела. Отцовское ружьё висело в доме, и добралась она до него, только когда всё кончилось и собаки ушли.
Когда она замолчала, стало слышно, как в сарае блеет коза.
— Спроси, куда она теперь, — сказал Гордеев.
Но Ханна уже поняла вопрос, по тону или по взгляду. Она посмотрела на него в упор и ответила сама, по-немецки, двумя словами:
— К Кесселю.
Домой ей было нельзя. Дом был кесселевский, и люди ротмистра видели вторую кружку на столе. Они вернутся.
Лесника похоронили здесь же, под старой сосной с аистиным гнездом. Там хотела Ханна. Копали в три лопаты: Тихоня, Клоп и сам Гордеев. Узкие ладони Ветлугина стёрлись в кровь за полчаса, и он не остановился.
Ханна прочитала над могилой молитву на своём мазурском, лютеранскую, незнакомую. Клоп перекрестился по-своему, Тихоня — по-своему. Гордеев, который не верил ни во что, кроме исторического материализма и сухих портянок, просто снял фуражку.
Козу Ханна отвязала сама, подоила её на землю — без кружки, чтобы не мучилась, — и погнала в лес. Взяла из дома мешок с патронами, отцовскую трубку и больше ничего. Дверь оставила открытой и пошла за ними, не спрашивая, можно ли.
В усадьбу вернулись в темноте. Ханна шла впереди, и Гордеев скоро понял почему: она вела их другой дорогой, вдвое короче, по тропе, которую он днём не заметил бы в упор. Тихоня шёл за ней след в след и время от времени хмыкал. У полещука это означало высшую похвалу: на памяти Гордеева он так ещё ни на кого не хмыкал.
Барон фон Ленсдорф ещё не ложился. Увидев Ханну в дверях столовой, он привстал.
— Ханна? Дочка Мруги? Что ты делаешь с русскими, дитя?
Она ответила ему по-немецки, коротко, и для надёжности прокричала ещё раз в медную трубку. Барон слушал, и лицо у него становилось старым и беспомощным. Он медленно сел обратно.
— Мальчишка спятил, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Своего лесника. За ведро воды. Дед его стрелялся из-за гончих, это я понимаю. Но вот этого я не понимаю. Это не прусская война. Это… — он поискал слово и не нашёл. — Я в семидесятом так не воевал.
Остаться в усадьбе он предложил ей сам. Ханна покачала головой и объяснила — громко, в трубку, а Клоп шёпотом пересказывал подпоручику. Люди ротмистра ездят через баронский парк, как по своему. А барон теперь сдался русским и ужинал с русскими офицерами. Если в его доме найдут ещё и дочь расстрелянного «пособника», то старому Ленсдорфу не поможет ни Железный крест, ни Гравелот.