Гордеев лёг за липой и достал цейсовский бинокль, доставшийся ему от ночного лейтенанта. Хорошая была вещь, с германской оптикой: в неё была видна каждая трещина на краске колонн и каждый защитник крепости в отдельности.
Защитников было четверо. В среднем окне второго этажа стоял высокий старик с пышными белыми усами, в тёмно-синем мундире старого покроя, с Железным крестом на груди и длинным охотничьим штуцером в руках. В соседнем окне — дородная женщина в белом чепце и фартуке, с двустволкой. За перевёрнутой тачкой у конюшни — жилистый дед в садовничьем фартуке. А на крыше каретного сарая, устроившись за трубой, лежал кто-то в кучерском цилиндре.
Средний возраст гарнизона, на глаз, приближался к шестидесяти пяти.
— Пан подпоручик, — деловито зашептал сбоку Клоп. — Давайте конюшню подпалим. Сами выбегут. А пока будут тушить, я в дом загляну.
— Нет.
— Так батальонный же велели…
— Батальонный велел разобраться. Вот я и разбираюсь.
Воевать со стариками и кухарками Гордеев не нанимался ни в той жизни, ни в этой. Жечь чужие дома потому, что кому-то стало обидно, — тоже. Что из этого получается, он видел своими глазами: под Кандагаром за один выстрел спалили кишлак, а через неделю стреляла вся долина, и уже никто не помнил, кто начал.
Он разослал людей. Кержаков с отделением ушёл за пруд, Тихоня — в обход к заднему двору. Остальные залегли вдоль аллеи с приказом не стрелять ни при каких обстоятельствах. А сам Гордеев встал, привязал к шашке Прохоров платок и вышел на середину аллеи. Платок был белый условно, в вишнёвых пятнах от варенья, но белее во взводе не нашлось.
Немецкий у него был школьный. В школе его учила Эльза Карловна, и из всего курса в голове застряли Анна и Марта, которые купаются, «где находится библиотека» и спряжение глагола «быть». Плюс военный минимум из училища. На переговоры с прусским аристократом этого было маловато, но другого у него не было.
— Герр барон! — крикнул он по-немецки. — Я русский офицер! Вы окружены! Капитулируйте!
Старик в окне наклонил голову. Потом неторопливо достал из кармана мундира медную слуховую трубку, приставил её к уху и раскатисто отозвался:
— Что⁈ Говорите громче, молодой человек! Я ничего не слышу с семидесятого года! Под Гравелотом рядом со мной разорвалась французская граната!
Сказано это было с гордостью: граната, надо понимать, числилась у барона наравне с Железным крестом, как личный подарок императора Вильгельма.
— Капитулируйте! — изо всех сил повторил Гордеев. Голос Ветлугина на верхней ноте козлино сорвался.
Это слово барон услышал. За сорок четыре года глухоты он выучился слышать ровно то, что считал нужным, и ни звуком больше.