Прохор дождался, пока все разойдутся, принёс воды отмыть барину руки и долго смотрел, как вода в котелке становится розовой.
— Андрюшенька, — сказал он шёпотом. — Вы же человека застрелили. И не сомлели.
— Солнце, Прохор.
— Солнце, барин, ночью не светит.
Гордеев ничего не ответил. Прохор посидел рядом, перекрестился, долго думал, а потом достал из мешка банку с вареньем и молча поставил возле барина. Рассудил он, надо полагать, так: барин тронулся умом, а с этим, как и со всяким горем на свете, начинать надо с варенья.
Когда Прохор ушёл, Гордеев отошёл за кусты, и там его вывернуло — тихо, насухо, чтобы никто не видел.
* * *
Ротмистр Иоахим фон Кессель ненавидел три вещи: скачки, лубки и Францию.
Скачки — потому что в июле в Инстербурге его гнедой на последнем препятствии задел задними ногами жердь и похоронил под собой и скачку, и наездника. Гнедого пришлось пристрелить. Наездника собрали заново, и теперь он сидел на террасе Вальдкесселя с левой ногой, уложенной в лубки, как дорогая скрипка в футляр.
Лубки — по понятным причинам.
А Францию — потому что туда без него ушёл его полк. Второй лейб-гусарский, самый красивый полк империи, с черепами на меховых шапках, погрузился в эшелоны и отбыл брать Париж. А ротмистр фон Кессель остался дома, с лубками, дворовыми собаками и старым Брандтом, пить утренний кофе и читать в газетах про чужие подвиги.
Война, как нарочно, пришла к нему сама. Русские стояли в Найденбурге, в тридцати километрах от его крыльца. А войти в неё он не мог.
— Ротмистр, — сказал майор Хаазе из местной комендатуры, полный пожилой человек в пенсне и пыльных сапогах, приехавший в Вальдкессель на мотоцикле. — У меня нет войск. Всё, что умеет стрелять, ушло на фронт. А по нашим лесам ходят казаки, русские разведчики и бог знает кто ещё. Мне нужен человек, который знает эти леса. Я дам вам ландштурм, лесников и свободные руки.
— Майор, — сказал Кессель с вежливым удивлением. — Я лейб-гусар. Лейб-гусары не гоняются за бродягами по кустам с сельскими сторожами.
— Вы охотник, ротмистр, — устало сказал майор. — Вся провинция знает.
Кессель помолчал и улыбнулся — с самого Инстербурга с ним такого не случалось.
— Это, майор, совсем другое дело.
Вахмистр Брандт узнал об этом через десять минут и пришёл в ужас. Брандт служил фон Кесселям тридцать лет, носил молодого господина на руках, учил его сидеть в седле, пошёл за ним в полк и до сих пор при чужих звал его «герр ротмистр», а без чужих — «молодой господин».
— Нога, молодой господин, — сказал он похоронным голосом. — Доктор сказал: шесть недель. Прошло четыре.