На соседнем пути стоял санитарный поезд. В окнах лежали раненые, из свежих, с осенних боёв, и смотрели на перрон. Кто-то из них увидел веточки. Привстал. Ткнул пальцем в стекло. И по вагону пошло, Гордеев видел, как оно пошло, от окна к окну, от койки к койке: «Лешие… это ж лешие… те самые…»
Слухи, подумал Гордеев, обгоняют поезда. А байки обгоняют слухи.
Прохор садился последним. Он долго стоял на перроне, с узлом в одной руке и с медным черпаком в другой, и смотрел на рельсы, уходящие на юг. Лицо у него было такое, будто его везут на казнь.
— Кавказ, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. С ужасом. С отвращением. С тем выражением, с каким произносят название болезни. — Кавказ. — И повернулся к барину. — Барин. Это что ж такое делается? Это ж туда только ссылают. Студентов. Бомбистов. Которые в губернаторов бомбы кидали. А вы? Вы ж из Ветлугиных! — Он покачал головой и перекрестился черпаком. — Маменька узнает — не переживёт.
Гордеев смотрел на него и молчал. Потому что, если бы он заговорил, он бы засмеялся. А смеяться над Прохором было нельзя.
Потому что Прохор был прав. Это была ссылка. Самая настоящая, классическая, хрестоматийная. Офицера, который нагрубил начальству, награждают орденом и ссылают на Кавказ. Как Лермонтова. Как Бестужева-Марлинского. Как декабристов, которых гнали туда рядовыми под горские пули. Он сам, в той жизни, когда-то, в академии, в училище, ещё в школе, читал про это. Учил. Сдавал зачёты по истории партии. Знал наизусть, кто, когда и куда был сослан. Шушенское. Туруханск. Нарым. Вологда. Кавказ.
И вот теперь его самого. По всем правилам. Царское правительство. Административным порядком. За дерзость и строптивость.
Партстаж, подумал Гордеев, и ему стало так смешно, что пришлось отвернуться. Подполковник, член партии, выпускник академии, наконец-то, на старости лет, в чужом теле, получил настоящий дореволюционный партстаж. Ссылку от царизма. Хоть сейчас в анкету.
Он подумал, что никому никогда не сможет этого рассказать. И от этого стало ещё смешнее.
— Барин, — сказал Прохор подозрительно. — Вы чего?
— Ничего, Прохор. Садись. Поехали.
Прохор сел, бормоча.
* * *
Орден догнал его через двое суток, на узловой станции под Брестом, где эшелон стоял три часа, пропуская воинские поезда на запад.
На перрон выбежал запыхавшийся штабной писарь, молоденький, в новенькой фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Пробежал вдоль состава, заглядывая в двери вагонов. Увидел веточки. Остановился.
— Подпоручик Ветлугин здесь?
Гордеев вышел.
Писарь, торопясь и путаясь, объяснил, что ему велено доставить, что он гнался за эшелоном от самого штаба армии, что дважды опоздал, и вот наконец. Потом вынул из сумки маленькую коробочку, картонную, и протянул.