Глава 26
Страница 157 из 159
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 26

Страница 157

В коробочке, на вате, лежал белый эмалевый крест на чёрно-оранжевой ленточке.

Гордеев смотрел на него. Писарь смотрел на Гордеева. Лешие смотрели на обоих из дверей вагона.

Награждён и сослан. Разом. В одной коробочке.

Сказать было нечего. Гордеев кивнул писарю, поблагодарил. Писарь козырнул и убежал обратно, на свой поезд, на запад.

Прикалывал крест Прохор.

Не дал барину сделать это самому. Отобрал коробочку, достал крест, долго примерял, где, переспрашивал Кержакова, Кержаков сказал, что на груди, слева, как у Грачёва медаль. Прохор приколол. Отступил на шаг. Посмотрел. Поправил. Отступил снова.

И Гордеев увидел, что у старика дрожат губы.

— Георгий, — сказал Прохор. Тихо, почти шёпотом, с таким благоговением, с каким говорят о святыне. — Барин. У вас Георгий. — Он вытер глаза рукавом. — Папенька ваш, покойник… Папенька не имели. А вы… — Он не договорил. Махнул рукой и полез в вагон, и Гордеев слышал, как он там сморкается, громко, сердито, и говорит Перельману, что это от дыма.

Орденом Прохор гордился больше, чем Гордеев. Гораздо больше. Гордеев это понял и не стал ему мешать.

Эшелон тронулся вечером. На юг. Мимо полей, где уже убрали хлеб. Мимо станций, где на перронах стояли бабы с узлами и солдаты с котелками. Мимо церквей. Мимо России, которую Гордеев знал совсем другой и которая ещё не знала, что с ней будет.

А позади, на западе, в Восточной Пруссии, в лесах под Хохенштейном, немцы рассказывали друг другу про Waldteufel. Про лесных чертей, которые ходят ночью, пахнут вишней и вырезают посты без единого выстрела. А в русских окопах, в санитарных поездах, в маршевых ротах, на пересыльных пунктах рассказывали про леших. Про подпоручика, который вывел роту из-под Танненберга и дал генералу в морду. И Кержакова, который мог бы это поправить, рядом не было.

* * *

Октябрь в Восточной Пруссии был серый, мокрый и холодный.

Ротмистр Иоахим фон Кессель сидел в кресле в комнате, которая когда-то была гостиной немецкого помещика, а теперь служила для допросов, и смотрел, как переводчик, остзейский немец в пенсне, допрашивает пленного.

На лице у ротмистра был шрам.

Он шёл от подбородка, через левую щёку, через скулу, до самого виска. Багровый, ещё свежий, едва затянувшийся, стянувший кожу так, что левый угол рта у ротмистра теперь всегда чуть приподнимался. Будто ротмистр всё время улыбался. Хирург в Алленштейне сказал, что это навсегда. Брандт, стоявший сейчас за креслом, плакал, когда впервые снял повязку. Сам Кессель не плакал. Он посмотрел в зеркало, долго, внимательно, как смотрят на трофей, и сказал, что это лицо ему, пожалуй, нравится больше прежнего.

назадназад
1 ... 155 156 157 158 159
впередвперед