К вечеру восьмого дня он понял, что ничего не добьётся. И что репутацию свою, какая у подпоручика Ветлугина ещё оставалась, он окончательно похоронил.
Лагутин сам вышел к нему на крыльцо управления.
— Этап завтра, — сказал он негромко. — Утренним поездом. Вятская губерния. — Он помолчал. — Если хотите проститься, подпоручик, приходите на станцию к шести. Я буду там. Десять минут. Больше не могу.
* * *
На станцию он пришёл в половине шестого. Прохор пришёл с ним. Никто его не звал. Он просто встал утром раньше барина, почистил барину сапоги, своими средствами, ваксы так и не нашлось, и пошёл следом, неся в руках что-то завёрнутое в холстину.
Этап стоял на запасном пути. Три товарных вагона и один старый, пассажирский, четвёртого класса, с выбитыми стёклами. У вагонов толпились люди с узлами, с корзинами, с детьми. Немцы-колонисты в чёрных шляпах. Женщины в платках. Старик-пастор с Библией под мышкой. Девочка лет пяти с куклой. Всё это было тихо, буднично и страшно, как бывают страшны только будничные вещи.
Ханна стояла у пассажирского вагона. Одна, в стороне от остальных. В отцовской куртке, с подвязанной рукой, без ружья. Лагутин стоял в десяти шагах, отвернувшись.
Гордеев подошёл.
Они стояли друг против друга и молчали. Он не знал, что сказать. Она тоже. И не было рядом никого, кто сказал бы за них, пусть даже неправду.
А потом Гордеев понял, что никто и не нужен.
Так было уже однажды. У костра в лесу, в ту ночь, когда она рисовала тропы на карте. Тогда тоже не было переводчика, и тогда тоже всё было понятно. Без слов. Руками. Глазами. Несколькими словами, которых хватило.
— Wohin? — спросил он. Куда?
Ханна покачала головой. Не знала. Потом показала рукой на восток. Далеко. И пожала плечами.
— Вятка, — сказал он. Она повторила за ним, медленно, по слогам, неуверенно: «Wjat-ka». Улыбнулась краешком губ, будто это было смешное слово. Может, и было.
Он полез за пазуху и достал тетрадь.
Тонкую, в клеёнчатой обложке, с загнутыми углами. Тетрадь подпоручика Ветлугина, которую он носил с собой с первого дня. Стихи. Ветлугин писал стихи. Плохие, наверное. Гордеев так и не решился прочитать их до конца. Про какую-то барышню, про сирень, про Волгу, про смерть, про честь. Про то, о чём пишут в девятнадцать лет. Почерк Ветлугина. Не его.
Пока тетрадь была у него, она была уликой. Любой, кто открыл бы её и сравнил бы этот почерк с тем, каким теперь писал подпоручик Ветлугин, понял бы, что что-то не так. Гордеев знал это. И знал, что отдаёт её не только поэтому. И знал, что и поэтому тоже.