Однако она ошибалась. Я именно что мог перебить всех. Но не хотел.
Толпа хлынула на меня. Они наступали на своих увязших в земле товарищей, спотыкались об них и падали под ноги идущих следом. Я попятился, но сзади меня тут же попытались схватить. Кто-то вцепился в шлем, дёрнул, и голова лишилась защиты.
Меня ударили в лицо. Снова и снова. Сорвать остальные доспехи людям оказалось не под силу, а бить в глухую броню они не пожелали. Так что доспехи сослужили мне дурную службу: били меня исключительно в лицо и по голове.
И после пятого или шестого удара что-то у меня в голове сместилось.
Удар вызвал ярчайшую вспышку-воспоминание. Однажды в школе меня вот точно так же окружили толпой. Кого там только не было — и из старших классов, и из младших. Началось как игра, потом народу оказалось слишком много и началось что-то вроде коллективного безумия. Как всегда, сработал закон подлости, и учителя находились где угодно, только не здесь, чтобы остановить озверевших подростков. Я в мельчайших деталях вспомнил эти перекошенные от идиотского гнева раскрасневшиеся лица, орущие ругательства рты.
Они сами не знали, почему бросились на меня. Просто так полагалось: видишь, как твой друг «бьёт лоха» — подойди и впишись ради прикола. А тут внезапно мимо проходило слишком много «друзей», и та система, которая обычно была саморегулирующейся, вышла за собственные границы.
Тогда я мало что мог сделать. Не мог даже позвать на помощь, потому что искренне считал это позором. Но теперь… Теперь я стал другим.
— Ладно, — прошептал я и, увернувшись от очередного удара, врезал в ответ.
Кулак в латной перчатке попал в чей-то висок, и человек упал кулём. Был миг, когда я увидел над его телом едва заметную серебристую дымку и понял: всё. Я убил человека.
Не было ни раскаяния, ни страха. Наоборот — словно бы рухнули стены, удерживающие меня. Вдохнув полной грудью, я поднял меч и рубанул — не глядя, не целясь. Почувствовал, как лезвие режет плоть и улыбнулся.
Мне показалось, что людей испугала даже не кровь, а эта моя улыбка. Потому что в этот миг я не просто убивал, я — хотел убивать. Жаждал убивать ещё и ещё, потакая некоей гнилой страсти внутри себя, ублажая то, что я раньше наивно считал Искоркой, и что на самом деле оказалось частью меня. Той частью, которая не могла перейти на древний факел. Ещё несколько серебристых сгустков, не видимых никому, кроме меня, взлетели и растворились в воздухе.
Толпа отхлынула. Послышались испуганные вопли. Я опустил взгляд…
Шестеро попавших в плен земли оставались на месте. Троих затоптали до смерти, переломали их, как игрушки. Трое были живы и отчаянно пытались вырваться. Я усилием мысли позволил им это сделать. Земляные тиски раздались, и мужики бросились вон на карачках, от страха не пытаясь даже нормально встать на ноги.