Второй номер под стеной набивал опустевшие диски из мешка. Гаврила бил в два приёма: пока открывали амбар и после того, как цепочка прошла ворота. Не в людей на дороге — в подступы к оружию и коновязи.
У развилки, за полверсты от двора, Тимофей остановил меня.
— Северина там нет, — сказал он.
— Знаю.
— Ты уверен?
— У конюшни шесть заводных без сёдел, а крюки пустые. И старик из амбара видел: Северин ушёл с час назад, с папкой, шестью верховыми и тяжёлой подводой.
Тимофей посмотрел назад, туда, где над двором уже поднимался дым: кто-то из наших или из ихних поджёг солому у навеса.
— Догнать можно, — сказал он.
— Можно.
— Час, много полтора. Он с подводами и с людьми, он идёт шагом.
— Можно, — повторил я.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Решение уже было между нами, но произнести его должен был один.
— Скажи ты, — сказал Тимофей.
— Почему я?
— Потому что если скажу я, ты после будешь думать, что тебя удержали. А я не хочу, чтоб ты так думал.
— У нас двадцать два человека, — сказал Тимофей. — Из них четверо не идут.
— И два поста, — сказал я.
— И два поста.
— Веди.
Он повернулся и пошёл. По дороге мы к этому разговору не возвращались.
К своим вышли к полудню четырнадцатого.
На дальнем посту Мишка уже сидел у кладок. Когда подвода прошла, он передал постовому ровно два слова — «Хлеб пошёл», дождался дословного повтора и дальше нашей линии не ходил.
Спасённых оказалось двадцать два: девять из амбара и тринадцать из тех, кого уже вывели.
Из двадцати двух пятеро были бабы, трое — старики за семьдесят и один — мальчишка младше Мишки. Остальные — мужики, у которых сыновья и братья стояли по нашим постам. За них и брали. Двое остались во дворе. Ещё двенадцать человек — те, кого увезли одиннадцатого, — были где-то за линией, и про них мы не знали ничего, кроме того, что они где-то есть.
Подрядчик довёз четверых неходячих до перевязочной, там бросил казённую подводу и пошёл с нами. Двое тыловых верховых тем же утром вывезли с Кривого его жену и дочь; у дальнего поста он встретил обеих. Парнишку после проверки отпустили домой.
У Льюиса за двор и отход ушло двести сорок четыре. Из взятых четырёхсот сорока одного вернули сто девяносто семь; ещё восемьдесят три дожидались на посту. К вечеру Гаврила снова разложил двести восемьдесят: сто сорок один в три диска, сто тридцать девять отдельно.
Отца отвели в Затонский.
У него были ссадины на скулах и на запястьях; фельдшер счёл два ребра треснувшими. Неделю отец ходил боком, и первое, что он сказал, когда Настя стала его раздевать, было:
— Кадушку подняла?