Он выходит в коридор и придерживая рвущегося с поводка Тимофея, принимается тщательно запирать дверь на свою территорию. За этой дверью у него все свое: шесть с половиной квадратных метров и своя кухонька с газовой плитой, и свой санузел со своей страшненькой на вид, но вполне годной к употреблению ванной. Когда-то здесь жила прислуга.

Как же ее звали на самом деле? Анастасия Андреевна ее звали, вот как. А он звал ее Асевна и любил больше всех на свете. Она была большая, мягкая, добрая и около нее всегда замечательно пахло тянучками. Кроме нее он пожалуй никогда не любил.

Пока он возится с замками (замков три плюс специальное стопорное устройство для надежности) , из-за поворота бесшумно появляется фигура в белом и останавливается в деликатном отдалении, — странная и даже жутковатая в колеблющемся свете невидимой лампады. А он вдруг слышит монотонное пение на самом пределе слышимости, и не пение даже в привычном смысле этого слова, а как будто в несколько голосов полушепотом читают нараспев что-то ритмичное.

СЦЕНА 17/3

Японцы

— Здравствуйте, — говорит он на всякий случай в адрес белой фигуры и получает в ответ беззвучный поклон со сложенными у груди руками. Узкоглазое темное лицо неподвижно и не выражает ничего, кроме абсолютного нечеловеческого спокойствия. Он ждёт две секунды, но более ничего не происходит. Да и не может происходить: арендную плату они внесли (строго в соответствии) четыре дня назад, а больше предмета для общения у них нет, да и быть не может, и он вежливо говорит: «Саёнара», мгновенно исчерпав свои познания в японском на добрую четверть.

Он всегда вежлив с этими людьми, но на самом деле они не нравятся ему — точно так же как и все прочие люди на этой земле. Однако эти узкоглазые платят деньги, хорошие деньги за те четыре комнаты, где он жил когда-то с родителями и куда теперь вход ему запрещен. Не потому запрещен, что загадочные арендаторы не хотят его там видеть — может быть, они как раз и не имеют ничего против того, чтобы пригласить, познакомиться поближе, обласкать, может быть, даже попытаться приобщить его к этому своему пению шепотом, к странно пахнущим своим лампадам и к белым одеяниям.

А потому запрещен ему туда вход, что он сам себе его запретил, раз и навсегда отрезав себя от того, что было когда-то, и оставив от прошлого только комнатку Асевны с личным своим сортиром и персональным вход-и-выходом, который в прошлом назывался «черный ход».

СЦЕНА 7/4

Чёрная лестница

Он осторожно прислушиваясь и оглядываясь спускается по черной лестнице, которая на самом деле не черная, а грязно-серая, с грязными окнами во двор (которые не моют со времен становления советской власти) , с прихотливо изуродованными, скрученными каким-то невероятным силачом железными клепаными перилами (пребывающими в этом первозданном виде еще со времен блокады).