«Но поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда, рука ее над цветком изгибалась, и из лейки лилась вновь вода».

Неугнетаемая и непотопляемая девица. Очень смешно.

Не помогает. Все тот же темный взгляд «из-под спущенных век» ему награда.

Бормоча под нос классическое «И утка крякает, чия-то дочь», он прибирает со стола и терпеливо ждёт окончания переговоров.

Сэнсей, разумеется, отказывается с ней работать. Объяснение предложено стандартное (предельно вежливое):

— У меня не получается работать с девочками, увы. Благодарю вас за щедрое предложение, нет!

Но дело оказывается не так просто. Немедленно и вдруг (на другой же день) появляется в доме жуткий страхагент и они спорят битый час о непонятном и неприятном. В ход идут сплошные эвфемизмы и Роберт понимает только, что страхагент предрекает злой девочке огромное будущее, а Сэнсей отказывается это будущее ковать.

— У меня здесь вам не скотоводческая ферма. Я не умею выводить породу. Я только умею замечать то, что уже есть. А то что я здесь замечаю мне не нравится. Категорически!

Что-то нехорошее видится ему в этом неприятном ребенке. Какое-то обещание Зла. И страхагент этого видения не оспаривает. Он только полагает, что имеет место обещание не «Зла», а «Пользы» — титанической пользы для этого мира («вашего мира», говорит он) — «заевшегося, опаскудевшего, упертого чавкающим рылом в тупик».

Такого еще не бывало: сосредоточенное наступление на Сэнсея длится две недели. Родители — страхагент, снова родители и снова страхагент. Сэнсей выстаивает.

Когда в последний раз Роберт провожает страхагента к выходу и возвращается в кабинет, мрачно сидящий за столом Сэнсей спрашивает его вдруг:

— Вы можете себе представить этого человека кругленьким розовеньким поросеночком с усиками квадратиком и с картавым говорком капризного Гогочки?

Роберт задумывается и говорит:

— Нет. Не получается, воображения не хватает.

— И у меня тоже, — признаётся Сэнсей, — Что с нами делает время! А Вы можете представить себе меня стройным, как тополь, и с черной тучей волос на голове, из-под которой не видно, между прочим, этого чертова подзатыльника. Даже и догадаться о нем невозможно?

— Могу! — честно говорит Роберт, хотя и не сразу понимает, о каком «подзатыльнике» идет речь.

— Льстец, — говорит ему Сэнсей без улыбки и вдруг цитирует Монро (почти дословно):

— Человек не меняется на протяжении жизни, он просто становится все больше похожим на самого себя.

Это звучит убедительно и Роберт решает не спрашивать, кого он имеет в виду — себя или страхагента. И в чем здесь дело с этой дурной девочкой, он тоже решает — лучше не спрашивать пусть все идет своим чередом, в любом случае Сэнсей наверняка знает, что должно быть, а что нет. Но может быть, как раз в том-то все и дело, что мы не работаем с женским полом?