Глава 8
Страница 16 из 73
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 8

Страница 16

Глава 8

Лушин был человеком не совсем системным. Хотя в его ведомстве людей, не приведённых к общему знаменателю, быть не могло: система любила единообразие, ценила предсказуемость, а Лушин словно нарочно выбивался из шаблона. Он не был ни бунтарём, ни диссидентом — нет, он носил форму, являлся на службу вовремя, подчинялся приказам и исправно писал отчёты. Но в каждом его действии чувствовалась едва уловимая самостоятельность: он выполнял предписание не потому, что оно было предписанием, а потому что предварительно сверял его с внутренним мерилом, известным только ему.

Прежде всего, Лушин верил в Бога — и не скрывал этого от начальства, которое всегда странно смотрело на него, когда он, выражая мнение по рабочим вопросам, ссылался на «честь», «мораль», «долг». В кабинетах, пропахших пылью, дешёвыми папиросами и канцелярской рутиной, эти слова звучали как иностранная речь — неуместная, чужеродная, раздражающая. Товарищи по ведомству обсуждали операции, рискованные мероприятия, вербовочные подходы, а Лушин вдруг спрашивал: «А это не нарушает данного нами слова?» — и в кабинете повисала та особая тишина, которая бывает, когда кто-то произнёс то, чего лучше было не произносить. Но Лушин не старался никого эпатировать: для него эти категории не были красивыми оборотами — они были мерилом поступков, даже когда это грозило неприятностями. Он не раз получал устные замечания и, возвращаясь домой, садился за кухонный стол, долго пил остывший чай, спрашивая себя: не ошибся ли он, выбрав эту службу? И каждый раз отвечал: нет, не ошибся. Потому что, если бы на его месте сидел человек без чести и без морали, мир стал бы чуть хуже, а Лушин, при всех сомнениях, не хотел делать мир хуже.

Вера его была не показной, не церковно-обрядовой, а глубокой, внутренней — такой, какая бывает у людей, однажды переживших мгновение, когда всё привычное рассыпается и остаётся лишь тишина, в которой звучит что-то, что нельзя объяснить. Он не произносил молитв вслух, не демонстрировал веру, но в трудные минуты, когда ночная бессонница прижимала его к подушке, он чувствовал, что не одинок — и это знание было прочнее догмы. Оно не мешало ему работать, не заставляло сомневаться в каждом приказе, но давало ту точку опоры, без которой человек в его профессии либо становился циником, либо ломался.

Лушин был выходцем из большой чекистской семьи: его родственники занимали в главном ведомстве КСИ самые разные должности. Дед служил ещё в первом ЧК, отец прошёл через несколько чисток и переводов, дядья и тётки находились в разных управлениях, и семейные застолья напоминали маленькое совещание, где за рюмкой водки обсуждали кадровую политику и последние директивы. Потому коллеги Владимира, хотя порой и «косились» на него, предпочитали его «странности» не замечать. Это устраивало Лушина: родственные связи работали как щит, прикрывая от крупных неприятностей, а его добросовестность — от обвинений в ненадёжности. В коридорах ведомства шептались, что Лушина держат не за работу, а за фамилию, но сам он старался не прислушиваться к этим разговорам — его интересовала только служба. Он умел закрыться от чужих мнений глухой стеной профессиональной сосредоточенности: пусть говорят, что хотят, лишь бы не мешали делать своё дело.

назадназад
1 ... 14 15 16 17 18 ... 73
впередвперед