Во-первых, этот компьютер он выбивал «с кровью» и очень ждал, когда его запустят, чтобы провести свои исследования. Во-вторых, подтверждение теории струн «работало» больше на Эпштейна, отодвигая теорию Логинова в разряд второсортных «умствований». А на это отдавать весь компьютер очень не хотелось.
Теория струн утверждала, что гравитона (в рассчитанной Логиновым массе) как такового не существует. На экстремально малых расстояниях или в сингулярности — в чёрных дырах, в момент Большого взрыва — теория струн описывала элементарные частицы как вибрирующие струны, находящиеся одновременно в десяти и более измерениях. Один из типов вибрации элементарной частицы вызывал определённое взаимодействие, и именно эта вибрация являлась переносчиком гравитационного взаимодействия. То есть, если это правда, то у гравитона физически не могло быть массы.
Если же масса у гравитона есть, даже неважно какая, то гравитация — это не «вибрация» взаимодействующих частиц, а физическое поле. Что и утверждала теория Логинова, постулируемая в плоском пространстве времени Пескова: гравитон имеет массу.
Несмотря на жгучую обиду — ту самую, что грызёт изнутри и не даёт дышать ровно, — Логинов, прежде чем вынести решение по Синеокову и Воронину, хотел до конца убедиться: действительно ли их своеволие — это дерзость, граничащая с неповиновением, или за этой дерзостью прячется искра настоящего открытия. В душе у него всё ещё ворочалось неприятное чувство, что его обманули, но параллельно с ним пробивался другой, тихий голос: а вдруг это не обман, а тот редкий случай, когда молодость видит то, что старость уже разучилась замечать?
Он, Логинов, действительно имеет перед собой «предателей-карьеристов», желающих «сбросить с пьедестала» своего учителя, или они всё-таки нащупали нечто новое? Не может же он «собственными руками» «убить в зародыше» перспективное направление науки приближающегося XI века? Эта мысль мучила: если он сейчас сломает их порыв, а потом выяснится, что они были правы, он не простит себе этого никогда. Да что он — история науки не простит!
Логинов вместе с физиками вошёл в совещательное помещение, где начался сегодняшний рабочий день. Академик взял с подноса на столе заботливо принесённую официанткой кружку — ту самую, недопитую в обед, — и сделал глоток. Кофе остыл, стал противным, академик поморщился, но продолжил пить небольшими глотками, словно наказывая себя за нерешительность. Подойдя к доске со схемами установок Синеокова и Воронина, он замер, вглядываясь в хитросплетения линий. Каждая стрелка, каждый расчёт будто кричали об их одержимости — той самой, которую он сам когда-то знал.