Откровенно скучавший до этого Лушин стал улыбаться, а Синеоков и Воронин, внимания которых она добивалась, наконец-то посмотрели на неё. Хотя её просили продолжать петь, уставшая за день Татьяна отказалась и вернулась за стол, теперь уже не просто как гостья, а как человек, сумевший подарить всем частицу своей мечты. Заинтересовавшиеся ею физики завели с ней общий разговор и вдруг, спонтанно, ничем не обязывающим тоном, предложили ей работать у них. В этих словах не было ни пылкой страсти, ни показного восторга — только признание её способностей и приглашение к большому делу. Но потом их мысли переменились, и они, позабыв о Татьяне, опять вернулись к своему спору, где решались вопросы, казавшиеся им куда более неотложными.
Ей хотелось, чтобы её запомнили не просто как гостью, а как равного собеседника, и потому она высказала дельное замечание — чётко, по существу, без лишней горячности, будто заранее отрепетировала эту фразу. Воронин и Синеоков, оценив её умение видеть суть и мыслить решительно, крепко задумались: в этой молодой женщине было что-то, что заставляло прислушаться.
Татьяна решила, что для первого знакомства этого достаточно. Она бросила короткий взгляд на «обморочного» Уголькова — тот сидел, стиснув зубы, и старался не смотреть по сторонам: после обильного угощения ему было не по себе, и он явно стыдился своей слабости. Татьяна укоризненно погрозила ему кулачком — мол, держись, не раскисай, — и поднялась, собираясь вместе с ним отправиться на поиски общежития. О нём она знала лишь адрес, и этого было до обидного мало, но откладывать нельзя: вечер уже был поздним, а впереди ещё предстояло разобраться, где им жить.
Татьяна встала рано, когда за окном серел рассвет, выцветший, будто выстиранный утренней росой. В воздухе витал уже знакомый запах общежития, но Татьяну это не угнетало. Напротив, в этой будничной прозе она находила опору: стук открываемых дверей, приглушённые шаги и голоса в коридоре — всё это означало, что жизнь идёт своим чередом, и в ней можно отыскать порядок.
Она сразу принялась за генеральную уборку в своей «гостинке», которая досталась ей, казалось, не иначе как благодаря вмешательству сверхъестественных сил. Надо сказать, жильё понравилось ей необычайно: полноценная студия с прекрасным санузлом, где стояла даже новая ванна — белая, эмалированная, с аккуратными хромированными кранами. Соколовская отмыла её, как и всю остальную квартиру, до блеска, орудуя тряпкой и щёткой со свойственной ей тщательностью. Простая хозяйственная работа действовала успокаивающе: она собирала нервы, расшатанные последними неделями, и настраивала на рабочий лад. В каждом движении была своя логика: протереть, отмыть, убрать лишнее — и вот уже комната выглядит не как временное пристанище, а как начало настоящей, полноценной жизни.