Последние слова он произнёс тише, почти доверительно, и Соколовская вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от ощущения, что за этой, казалось бы, абстрактной фразой стоит нечто, о чём Синеоков знает больше, чем говорит.
В фойе Дома культуры, залитом резким, почти беспощадным электрическим светом, царила особая атмосфера — та самая, что бывает на стыке эпох, когда прошлое ещё держится за стены, а будущее уже скребётся в двери. Гипсовая отделка, покрытая фальшивой позолотой, сверкала так усердно, будто пыталась убедить всех, что эпоха изобилия уже наступила — и вот-вот распахнёт двери в новую, яркую жизнь. Но в этой позолоте чувствовалась усталость: кое-где она облупилась, обнажая серую основу, и от этого контрасты переходного периода сильнее бросались в глаза. Сквозь трещины в лепнине проглядывала неприглядная изнанка времени — словно сам дом знал, что его наряд больше не спасает от холода перемен.
Воронин остановился возле урны, глядя сквозь широкие окна на площадь, где косой дождь щедро наполнял водой ручьи, бегущие по неровному асфальту. Вода собиралась в лужи, отражая огни фонарей, и казалось, что сама площадь плачет мелкой, упрямой моросью. Ветер швырял струи дождя в стекло — он хотел ворваться внутрь и перемешать людям всё: мысли, планы, судьбы.
— На дорожку надо бы перекурить, — пробормотал Воронин, хмурясь на непогоду. — На улице сейчас не постоять — промокнешь до нитки за минуту.
Мужчины опустили чемоданы на пол; те встали с глухим, тяжёлым стуком. Чемоданы были старые, ещё доперестроечного образца, с выцветшими наклейками, которые когда-то сообщали о дальних командировках, а теперь выглядели как следы другой, более спокойной жизни. Воронин щёлкнул зажигалкой — короткая вспышка на мгновение высветила черты его лица, сделав их резче, старше. Он протянул сигарету Синеокову; тот взял, однако, когда Угольков потянулся к пачке, твёрдо, но без злобы отстранил его руку.
— Тебе рано, — коротко бросил он, и в этой фразе не было ни насмешки, ни желания унизить — только почти отцовская строгость, которая в мужском кругу порой так сильно уязвляет самолюбие молодых людей.
Угольков вспыхнул, покраснел до корней волос и торопливо огляделся, явно думая, куда спрятаться от этого напоминания о возрасте. Взгляд Александра скользнул по фойе, по высоким зеркалам, в которых виднелось его собственное смущённое отражение, а потом остановился в дальнем конце зала.
Там Угольков увидел широко распахнутый проём, за которым проглядывался зал игровых автоматов. «Однорукие бандиты» мигали разноцветными огнями и выкрикивали короткие музыкальные фразы, дразня посетителей обещанием удачи. В этом мелькании света и звука было что-то нарочито весёлое — словно автоматы пытались заглушить шум дождя за стенами Дома культуры и создать иллюзию счастья: дёрни рычаг — и жизнь станет легче. Над входом в зал висела самодельная вывеска с криво наклеенными буквами: «Игровой зал. Вход свободный». Рядом с ней кто-то приписал фломастером: «Только не надейтесь».