«Может, они наконец поняли, что время на склоки — это время, украденное у науки?» — мелькнула у Логинова мысль, но он решил об этом пока не думать и вернулся взглядом к закончившему свой доклад Синеокову.
— Прекрасная, великолепная научная работа! — воскликнул Логинов. — За месяц вы достигли больших успехов!
Синеоков зарделся, ему стало приятно — конечно, не от похвалы, а от того, что его труд наконец оценили по достоинству.
Синеоков покраснел под тяжёлым взглядом начальства, замялся, и слова застряли где-то в горле, не решаясь вырваться наружу. В груди у него колотилось сердце — не от страха, а от смеси обиды и упрямой решимости: ему казалось несправедливым, что его труд воспринимают как попытку что-то скрыть. Но он взял себя в руки, расправил плечи и произнёс:
— Извините, товарищ академик! У меня и мысли не было утаивать от вас что-либо в моей работе! Я просто хотел соблюсти научную этику и, для дальнейшего рассказа, передать слово своему товарищу, учёному Воронину. Мы теперь вместе работаем и, с вашего позволения и под вашим руководством, хотим поставить принципиально новый эксперимент.
Логинов чуть прищурился: он пытался разглядеть за этими словами не оправдания, а понять, к чему его готовит Синеоков. Академик помолчал, давая тишине стать почти осязаемой, а потом усмехнулся — не зло, скорее снисходительно — и сказал Воронину:
— Ну, Сергей, удиви! А то, кажется, кроме меня, весь наш городок знает, чем вы тут занимаетесь! Мне даже жена вчера сообщила о том, что вы тут затеваете что-то интересное.
Академик выделил интонацией последнее слово, и в этой интонации прозвучала не только ирония, но и скрытое напряжение: ему было неприятно, что о делах института судачат на кухнях.
Воронин подошёл к Синеокову, мягко, без спешки взял у него указку и движением руки поднял доску с его схемой вверх. Глазам присутствующих предстала другая доска, находившаяся за первой, — с панорамной схемой всей строящейся установки в целом. На ней тонкими линиями были обозначены не только контуры оборудования, но и векторы магнитных полей, зоны радиационного контроля, точки размещения криогенных модулей. Воронин принялся рассказывать, показывая указкой, как до этого делал Синеоков. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась внутренняя дрожь — не от волнения, а от того, что наконец-то можно было произнести вслух то, над чем они с Синеоковым бились столько времени.
До Логинова постепенно стал доходить весь замысел. Он слушал, не перебивая, и с каждым словом в нём росло странное, почти болезненное чувство: смесь восхищения и тревоги. Это было похоже на то, как если бы кто-то предложил построить зимой мост из льда над пропастью — безумно, рискованно, но настолько изящно, что от одной мысли о нём захватывало дух.