Я сидел один. За окном шёл лёгкий снег — последний, может быть, на эту неделю; в первый понедельник поста в Бережанске обычно начинается оттепель, переходящая через несколько дней опять в холода, и так весна в нашей губернии заходит — не одним движением, а коротким циклом туда-обратно.
На завтра, во вторник первого марта, я собирался встать пораньше — у Сычёва будет очередной отчёт, в управе работа продолжается, Долгушин в Казани доделывает свои последние дни до пятого, и через две недели в Бережанск придёт первая бумага за подписью Варфоломеева.
Но это всё было завтра. Сегодня вечером — я сидел в кабинете дома на Соборной с закрытой зелёной тетрадью на столе, и в доме у меня было тихо, и младший мой ребёнок в соседней комнате читал учебник, и старшая моя дочь в Петербурге занималась физиологией нервной системы по Сеченову, и тёща моя на втором этаже спала спокойнее, чем спала в восемьдесят первом, и я был отцом этих троих, по одному в каждой клеточке своей памяти.
Это был тот вечер, который в семье считается удачным.
Я погасил лампу. Пошёл спать.
Глава 10
Во вторник первого марта я пришёл в управу за полчаса до Сычёва — без особенной причины, просто проснулся раньше обычного. На улице была первая в этом году оттепель: вчера держалось минус двенадцать со снежным ветром, а сегодня к семи утра ветер ушёл, температура поднялась к нулю или чуть выше, на крыше управы тяжёлый снег осел, кое-где у водостока закапало в лужицу на крыльце.
Я открыл свой кабинет ключом, повесил пальто, разжёг печь (Прохор печь должен был протопить с пяти, но был занят со снегом во дворе — это я увидел из окна). Взялся за зелёную тетрадь.
Открыл — на последней записи. Двадцать восьмое февраля, в понедельник вечером после николаевского ужина. Запись там была про оценки сына, про Кулебякина, про Аграфенину фразу о «спокойном годе».
Я отлистнул тетрадь на свежий лист. Перо обмакнул в чернильницу.
И — остановился.
Ровно год.
Год назад первого марта в этом теле я разбирал в управе бумагу о ноябрьских недоимках по трактирному сбору, и у меня в голове ещё было полное смятение: я не понимал, кто из приходящих ко мне с мещанскими делами — мой родственник, кто — друг покойного Стрешнева, кто — подельник, кто — даже мой собственный должник или кредитор. Сычёв в тот первый рабочий день со мной разговаривал так, как разговаривают с человеком, недавно перенёсшим тяжёлую болезнь — вежливо, без нажима, не задавая лишних вопросов. Аграфена в том марте смотрела на меня каждый вечер за ужином с полу-проверочным выражением, которое я в последний раз видел у неё в декабре, и теперь не вижу с Рождества.