— Я понимаю, Павел. Я только спросила, чтобы ты знал, что я знаю. Городской слух работает быстро. Тебе бы мне самому раньше надо было сказать — я бы Морозкиной-сестре сама нашлась с ответом.
— В следующий раз скажу заранее.
Аграфена кивнула, не глядя. Без улыбки, без нажима. Это её зрелое поведение в этом году — она держит фон, не вмешивается в мои решения, но просит фактов. Она в декабре про меня сказала, что у нас «в доме спокойный год». Спокойствие у неё — это не отсутствие новостей. Это право знать новости заранее, чтобы держаться ровно при их обсуждении.
Я выпил чай.
В гостиной было тихо. Только Аграфена с её мерным «пет-льё-пет-льё-пет-льё», звуком спиц по нити.
Снаружи — ровный апрельский вечер, ещё не темно, в окне за садом видно крыши соседнего дома. Грачи ещё кричат. У Аграфены в окне на подоконнике лежит её отдельная маленькая тетрадка, в которую она в этот год начала записывать что-то для себя — она мне не показывает, я не спрашиваю.
— Аграфена Тихоновна. Что вязать-то?
— Свитер для Николая. Ты на меня не смотри, а ешь варенье. Глафира поставила там у тебя на тумбе в кабинете. Малиновое. То, что тебе Михаил Петрович в Казани подарил, это второе блюдце из третьей и последней четверти банки. Она к маю кончится.
— Я понял.
Я встал, пошёл в кабинет. На тумбе у окна стояло маленькое блюдечко — варенье от Долгушина, несколько ложек. Аграфена за зиму выработала привычку дозировать его по моим хорошим вечерам. Сегодня, видимо, у неё засчиталось как хороший вечер.
Я съел варенье ложкой.
За окном грачи кричали ровно, как они кричат в мае, когда у них уже всё устроено и нужно только держать гнёзда.
Глава 16
В понедельник второго мая Сычёв вошёл в кабинет в одиннадцатом часу — с тем особенным выражением лица, по которому я за эти полтора года научился читать его без слов. Не плохое — напряжённое. То самое, по которому он входит, не закрыв за собой дверь, и пенсне у него остаётся на носу, потому что сейчас глаза в работе.
В руках — газета. «Казанский телеграф», сложенная втрое, чтобы первая полоса была сверху.
— Павел Андреевич. Я Вам сразу принёс. Вы должны увидеть это первым. Сегодняшний номер от тридцатого апреля, с запозданием в три дня — почта пришла сегодня утром.
Он положил газету на стол.
На первой полосе, в траурной рамке, крупным шрифтом, во всю ширину колонки:
ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТОТ 29 АПРЕЛЯ 1882 ГОДАО НЕЗЫБЛЕМОСТИ САМОДЕРЖАВИЯ
Я отложил перо. Развернул газету.
Текст шёл на полторы колонки. Я читал медленно.
«Объявляем всем верным Нашим подданным: Богу, в неисповедимых судьбах Своих, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Родителя Нашего мученическою кончиною, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного правления… Посреди великой Нашей скорби глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на неё поползновений… Призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верою и правдою, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем Её Возлюбленным Нашим Родителем».