— Фёдор Игнатьич. У нас в Бережанске — что меняется в работе? По-вашему.

Сычёв подумал. Он у меня всегда подумывает прежде чем ответить на серьёзные вопросы — это его тридцать-первый-год служебной осторожности. Не потому что не знает, а потому что отвечает только то, в чём уверен.

— В управе — мало меняется, Павел Андреевич. Бюджет, налоги, мостовые, водопой, паводок — это не политика. Это хозяйство. Хозяйство в новой рамке идёт так же.

Он помолчал.

— Но: окружение становится другим. Залесский, например, теперь будет идти в Нижний по более сложной траектории — характеристика учебного округа в этой рамке более тщательная. Воскресная школа Краснова, фабричная школа Варвары Алексеевны — у них теперь дополнительный фон политической осторожности. То, что в реформистской рамке было обычной просветительской работой, в новой — может потребовать более тонких формулировок при оформлении. Менее резко — больше про работу и труд, меньше про «гражданское воспитание». Это, Павел Андреевич, мелкая канцелярская поправка, но её надо учесть с самого начала, иначе через год или два могут спросить.

— Понятно.

— Гордеев в новой рамке получает потенциальное усиление. Он давно говорил, что Стрешнев — «смутьян» и «реформист». В реформистской рамке это была пустая декларация. В рамке Манифеста — это формула с другим весом.

— Это и я вижу.

— Я ничего конкретного пока не знаю. По данным Морозкина — Гордеев на этой неделе никому в Казань не писал. Но он, по-моему, обдумывает. Это видно по тому, что он молчит, а не суетится. Когда он суетится — это лёгкий ход. Когда молчит — готовится к чему-то крупному.

— Я завтра пойду к Серафиму. Я хочу его разговор по этому поводу.

Сычёв помолчал секунду.

— Это, Павел Андреевич, у Вас правильный инстинкт. После Манифеста — Церковь позиция, на которую полезно посмотреть. Серафим в новой рамке — институциональный союзник весомее, чем в прошлой.

— Так и пойду.

— Я Вам к среде подготовлю выписку: каких церковных документов выходило за последние полгода по линии Священного Синода. Если Серафим захочет, чтобы Вы что-то прочли, у Вас уже будут готовые материалы.

— Спасибо.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел. Стандартный его ритуал перед уходом. Взял со стола несколько подписанных мной утром бумаг, в дверях остановился.

— Павел Андреевич. Я Вам ещё одно скажу. Я в шестьдесят первом, когда вышел Манифест об отмене крепостного права, был молодой, тридцатилетний. Я тогда — день не работал, обходил по городу, слушал. У всех было одно: «новое время». В Бережанске тогда у нас в управе три дня никто не подписал ни одной бумаги, всё шло разговорами.