— А сегодня?

Сычёв подумал.

— А сегодня у нас уже подписаны три бумаги. И я к Вам пришёл с этой газетой через двадцать минут после того, как её прочитал. Это — другое время. Это уже время, в котором Манифест — серьёзное событие, но не остановка работы. Я за двадцать один год сорок-первого года службы научился, что хорошая управа — это та, которая не останавливается.

— Это, Фёдор Игнатьич, и есть наша с Вами рамка.

— Согласен.

Он вышел. Я остался один.

На столе передо мной лежала газета, развёрнутая на манифесте. И — уже подписанные мной утренние бумаги, поверх которых я полтора часа назад работал. Две России в одном кабинете: та, в которой манифест меняет рамку, и та, в которой бумаги по водопою на Соборной подписываются и идут в дело.

Это, наверное, и есть пропорция, в которой мне теперь работать.

К часу я пришёл домой. Глафира подавала суп — куриный, с лапшой, на третьей неделе мая он ещё с зимней привычки, но уже с весенними овощами по краю. Аграфена сидела за столом, в её обычном домашнем сером платье. Николай в гимназии до пяти, не пришёл.

Я сел. Сначала ел молча. Аграфена тоже не заводила разговора — она в этом году не торопит, ждёт, пока я сам начну.

Через несколько минут она проговорила, не глядя:

— Павел. Я слышала на пристани, что в газете что-то напечатали про императора. Что-то политическое.

Я положил ложку.

— Манифест о незыблемости самодержавия. От двадцать девятого апреля. Подписан Александром III. Серьёзный документ.

— Что в нём?

— Что реформы Александра Николаевича не отменяются, но и не продолжаются. Что новая власть утверждает себя через возврат к самодержавной логике. Что внутренние и внешние «крамолы» будут преследоваться по новому строгому порядку.

Аграфена слушала. Доедая свой кусочек хлеба с супом, не торопясь. Когда я закончил, она положила хлеб на тарелку, посмотрела в окно, в сад. Помолчала.

Потом — спокойным, ровным голосом, без волнения:

— У моего покойного мужа был знакомый в Казани. Алексей Петрович Курганов. Чиновник по гражданской службе, на должности столоначальника в губернской палате. Он у нас в дому бывал три раза в год — на именины, на Рождество и в августе на яблочный Спас. Это в семидесятых годах было.

Я слушал. Аграфена редко рассказывает про знакомых покойного мужа — у меня было ощущение, что она их в основном забыла или не хочет вспоминать. Сейчас она вспомнила сама.

— Алексей Петрович в семидесятых говорил так:«В России каждое поколение получает свою рамку, и в этой рамке надо жить, не пытаясь перерастить её. Кто пытался — того ломало. Кто принимал и работал — у того получалось» . Я тогда не понимала, что это значит. Я была молодая, мне было сорок с небольшим, и мне казалось, что рамка одна и она навсегда. А Алексей Петрович пожилой был, шестьдесят с лишним, и у него в глазах было то, что у меня сейчас.