Она посмотрела на меня прямо. У неё в глазах в этот момент действительно было то спокойствие, которое у пожилых людей появляется после того, как они увидели несколько разных эпох и поняли, что эпохи проходят.

— Я в моих шестьдесят четыре уже видела четыре рамки, Павел. Крепостное право — это была первая, я родилась при ней. Реформы Александра Николаевича — вторая, я была замужем при ней, мы с покойным жили в ней пятнадцать лет хорошо. Цареубийство — это была короткая рамка, между двумя, очень тяжёлая, в ней я тебя приняла к нам в дом. Сейчас — четвёртая, рамка нового царствования. У меня к ней нет ни страха, ни особенного отношения. Это — рамка. В ней надо жить. Это, наверное, и есть то, что Алексей Петрович имел в виду.

Я слушал и думал: Аграфена за пятьдесят с небольшим лет жизни в России увидела крепостное право, его отмену, эпоху великих реформ, цареубийство, теперь — Манифест о незыблемости самодержавия. И ничто из этого её не сломало, не перевернуло, не сделало её нытующей или паникующей. У неё внутренний покой, который не от незнания, а от перевиденности. И она этот покой передаёт мне сейчас простыми словами.

— Аграфена Тихоновна. Я Вам благодарен.

— За что, Павел?

— За то, что Вы мне сейчас сказали. Это в моей рамке — самое полезное, что я мог сегодня услышать.

Она чуть улыбнулась — не сильно, в углу рта.

— Я не специально. Просто вспомнила. Курганова покойного я в этом году тоже стала вспоминать чаще — он мне всегда приносил книгу на именины, у меня их в шкафу до сих пор пять штук. В этом году я их перечитывать буду. Он давно в земле уже, лет десять.

Глафира принесла кашу. Дальше обед шёл спокойно, на бытовом разговоре про заготовки на лето, про необходимость заменить чугунный котёл в кухне (треснул в трёх местах за последний год, использовать ещё можно, но к зиме надо новый), про то, что у Николая третий рукав свитера Аграфена закончит к субботе.

В пять Николай пришёл из гимназии. После уроков, серьёзный, с ранцем. Аграфена разогрела ему суп, он ел и одновременно листал учебник по русской истории — у него на завтра урок про Александра Второго, по совпадению.

В восемь, после ужина, Николай зашёл ко мне в кабинет.

— Папа. У меня к тебе один вопрос, если можно.

— Конечно.

— Сегодня у нас на латыни Иннокентий Степанович достал из ранца газету — это была наша же бережанская газета, не «Казанский телеграф», а наша местная. И прочёл нам Манифест целиком, вслух. Не комментируя. Минут десять читал.

— И что?

— Когда закончил — закрыл газету, положил на стол, обвёл нас взглядом. И сказал так:«На этом, дети, остановимся. Учитесь дальше. Латынь — она и при Александре Втором, и при Александре Третьем одинакова. И склонения — те же. Разбираем оборот acc. cum infinitivo, страница сорок девять» . И мы пять минут разбирали оборот.