Ризница была небольшая — комната за алтарём, с двумя окнами на восток, простой деревянной мебелью, иконой Сергия Радонежского у двери (та самая, у которой я с ним встречался в декабре после суда — сейчас, в пасмурный весенний день, она была чуть тусклее, чем зимой при свечах, но та же). На столе у окна — раскрытая Библия, серебряный карандаш в подставке, тетрадь с заметками. Серафим в тёмной рясе, с уже привычным внимательным взглядом.

Он жестом пригласил меня сесть. На столе появилось два простых стакана чая в простых же подстаканниках — без угощений, потому что чай в ризнице у Серафима не гостевой, а служебный.

Я сел.

— Отец Серафим. Я хочу Ваш разговор по этому Манифесту.

— У меня к Вам встречный вопрос, Павел Андреевич. Что Вы в нём прочли?

Я ответил тем же путём, каким сам себе формулировал в понедельник.

— Я прочёл, что реформы Александра Николаевича не продолжатся. Не отменяются — но и не продолжаются. Что новое царствование заявляет себя через утверждение самодержавной власти как незыблемой основы. Что Лорис-Меликов в отставке, а Победоносцев — у руля идеологического направления. Что ближайшие десять лет империя пойдёт в логике консолидации, а не реформирования. Это — на политическом уровне. На уровне Бережанска — работа продолжается, но в более осторожной рамке, особенно по школе, по воскресной программе, по любому делу, которое имеет общественный характер.

Серафим слушал внимательно. Когда я закончил — пауза в три-четыре секунды. Это его пауза перед серьёзной формулировкой, я её знал.

Потом — тихо, ровно:

— Это точно, Павел Андреевич. Прибавлю одно. Манифест не уничтожает дел. Он даёт новую рамку. В новой рамке дела делаются труднее, но делаются. И ещё одно: Церковь в этой рамке чувствует себя увереннее, чем в прошлой.

— В каком смысле увереннее?

— В смысле, что в реформистской рамке Церковь была одной из институций, которой пришлось обороняться. Её влияние сужалось, ей задавали неудобные вопросы про её участие в гражданской жизни, про её собственность, про её образование. После первого марта восемьдесят первого года это сужение замедлилось, а с этого Манифеста — оно прекращается. Церковь возвращается в позицию сравнимой с государством силы. Это нам с Вами, Павел Андреевич, тоже на заметку.

— В каком смысле «тоже»?

— В том смысле, что Вам — союзник, пока Вы строите. Не декларируете, а строите. Строение — материя нашей общей работы с Богом. Я Вам это уже говорил в декабре, после суда. Сейчас повторяю в новой рамке: мы с Вами в работе по школе, по воскресной просветительской программе, по фабричной школе Рязанцевой — мы строим. Это в новой рамке принимается. Это — делается легче, чем было раньше.