Это была — самая важная реплика Серафима, которую я слышал от него за эти полтора года. Манифест парадоксально открывал для союза городского головы и Церкви более простые пути, чем были при реформах. Это — историческая ирония, которую я в Нижнеярске видел только в учебниках; здесь, в Бережанске, я её слышал от участника событий, и она звучала не теоретически, а практически.

Я подумал, потом — после короткой паузы:

— Отец Серафим. У меня к Вам тогда такой вопрос. Если в новой рамке Церковь — союзник строителям, а не разрушителям, означает ли это, что Серафимовский тон в проповедях изменится?

Серафим посмотрел на стол, потом на меня.

— Не изменится, Павел Андреевич. Я свой тон выработал за тридцать с лишним лет, его менять под рамку — нельзя. Если Вы тон меняете — Вы из пастыря превращаетесь в политическое лицо, а это другая работа, не моя.

Он помолчал.

— Но: в моих проповедях с этого мая Вы будете слышать чуть больше про работу и труд. Это не подчёркнуто, это в фоне. Я в этом году тоже работаю в своей рамке, как Вы — в Вашей. У меня тоже есть свой «паводок второго года», как Вы это про Бережанск сказали в апреле. У меня сорок шестой год моей работы священником, и за эти годы я научился, что после крупных событий проповедь должна стать тише, не громче. Манифест — крупное событие. Моя проповедь после него — будет тише.

Я слушал и думал: у Серафима есть собственный аналог моего «второго года». Сорок шестой год священника — это его рамка, и он в ней живёт не первый раз, а в очередной раз. Манифест — для него не событие, этоочередное явление , на которое у него есть выработанная за полвека реакция: тише, а не громче. Это, наверное, и есть зрелость, которой я в моей работе ещё учусь.

— Отец Серафим. Я записал это для себя. Это мне ценнее, чем Манифест.

Серафим чуть улыбнулся — той редкой полусекундной улыбкой, которую он показывает раз в три месяца. Никогда — двух раз в один разговор.

Дальше беседа перешла на практическое. Серафим спросил о состоянии фабричной школы.

— Бумага подписана Варварой Алексеевной во вторник вечером двадцать седьмого апреля. С Красновым согласовано. Осталось одно — копия аренды на ноль рублей, с подписью настоятеля. Я её принёс с собой.

Я достал из папки лист — простую копию, заверенную Сычёвым. Серафим взял, прочёл, кивнул. Подписал прямо в ризнице, серебряным карандашом, не позвав дьякона за чернилами.

— Я Вам подпишу с радостью. Один экземпляр у меня останется, второй — Вам в управу. Третий, я думаю, Варваре Алексеевне, для её собственного хранения. Я завтра на неё через сторожа отправлю.