Я улыбнулся в бороду.

— Это, Николай, по-моему, лучшая педагогическая реакция, которую могли увидеть дети сегодня в Бережанске.

— Я тоже так подумал. Но я не уверен, что я понял, к чему Иннокентий Степанович. Он что хотел этим сказать?

— Он хотел сказать, Николай, что переход власти не отменяет работы. Ты учишься латыни — латынь тебя не интересует, кто на престоле; тебе нужно её знать, чтобы потом поступать в институт, или работать в гимназии, или просто иметь доступ к старым книгам. Это всё — независимо от Манифеста. Когда Иннокентий Степанович прочёл Манифест и сразу перешёл к acc. cum infinitivo, он этим показал, что между политическим событием и твоей собственной жизнью есть тонкая, но твёрдая граница. На ту сторону — манифесты, на эту — твоя работа. И вторую нельзя отдавать первой.

Николай слушал, не перебивая.

— Это правильный подход, я думаю?

— Это, по-моему, единственный подход для человека, который не во власти. Если ты во власти — у тебя один разговор с историей. Если ты гимназист, или городской голова, или плотник на заводе — у тебя другой. Тебе нужно работать в той рамке, которая есть, и не отдавать ей того, что от неё не зависит.

Николай кивнул.

— Папа. У тебя в управе — что-то меняется из-за этого Манифеста?

— В работе самой — мало. В окружении — да, кое-что. Я завтра пойду к отцу Серафиму, поговорю с ним. У него я лучше пойму, как с этим жить дальше. А ты — занимайся латынью и acc. cum infinitivo. Это сейчас твоя работа.

— Спасибо, папа.

Он вышел. Я остался один в кабинете. На столе передо мной — обычные служебные бумаги к завтрашней повестке, без газеты. Газета осталась в управе, у Сычёва, который её уже подшил в особую папку под названием «Политические документы» — она у него в шкафу с шестидесятых годов, тонкая, всего полтора десятка листов, потому что таких документов в её жизни случалось мало.

Сегодня в этой папке — на один документ больше.

В среду четвёртого мая после полуденной службы я пошёл в Преображенский собор. Серафим в среду обычно в ризнице — просматривает счета, готовит проповедь к пятнице, отвечает на письма приходящим к нему по церковным делам.

Я прошёл боковым входом, через северный придел. В соборе было тихо — служба окончена час назад, прихожане разошлись, дьякон убирал алтарь. Сторож знал меня, провёл к ризнице.

Серафим открыл дверь сразу, как только я постучал.

— Павел Андреевич. Я ждал, что Вы зайдёте на этой неделе.

— Знали, что приду — в связи с Манифестом?

— Знал. Я этот манифест читал в понедельник вечером, в той же газете, что и Вы — у меня свой экземпляр «Казанского телеграфа», Сапожников мне привозит вместе с продуктами. Меня в понедельник вечером не было ни в управе, ни на пристани — я был в соборе, готовил среду. Когда такой документ выходит, мужчины думают сначала в одиночку, потом приходят к разговору. Сегодня среда. Время разговора пришло.