Вышел из управы. На Соборной — ясный морозный вечер, минус восемнадцать, скрип снега под сапогом сухой и чистый. Один из тридцати фонарей у собора горел ровно, без колебаний, как и прежде.
Глава 4
Сычёв положил на стол утреннюю почту.
— Казань, Павел Андреевич. Официально.
Три конверта. Два рядовых — по хозяйственной части (ответ по земской смете на ремонт моста, справка о размере сбора на бечевник к весне); третий — казённой жёлтой бумаги, с сургучным оттиском Казанского губернского правления (двуглавый орёл в круге, буквы «К. Г. П.» по краю). Я открыл жёлтый первым.
Служебное уведомление № 1247 от 11 января 1882 года. Официальный текст — то же, что в присланной Долгушиным копии, слово в слово: два пункта обвинения, ссылки на Городовое положение, срок ответа до 15 февраля. Бумажные формулировки, канцелярские обороты, никаких сюрпризов.
Сюрприз был в подписи.
«Исправляющий должность советника Казанского губернского правления, К. М. Бестужев».
Не Долгушин.
Я положил уведомление на стол, рядом достал из ящика неофициальную копию, присланную Долгушиным в четверг. Сравнил две подписи: одна привычная, несколько размашистая, с сильным наклоном вправо и завитушкой в последней букве (её я видел на десятках бумаг с весны); другая — аккуратная, мелкая, школьная, с чётким росчерком под именем и без лишнего.
Сычёв стоял рядом, молчал. Пенсне снял, протёр о сюртук, надел обратно.
— Значит, Долгушин уже отстранён от дела. Не формально — но практически. Бестужев — это временное перо. Подписывает что дадут.
— Понимаю.
Сычёв молчал ещё некоторое время.
— Кто его отстранил, по-вашему?
Я думал несколько секунд.
— Вариантов три. Первый — сам Долгушин, на упреждение: чтобы не дать потом обвинить себя в пристрастии. Второй — Петербург, через Мальцева: просили губернатора не допускать Долгушина к этой подписи. Третий — губернатор Облонский, по собственной административной осмотрительности: не хочет, чтобы отходящий советник закрывал свежее дело ярким решением. Наиболее вероятно — первое. Долгушин нас предупреждал вне протокола, знал, что удар через Петербург пойдёт. Подпись под уведомлением его бы выставила в двойном положении. Значит — убрал себя сам.
— Не жалеет он себя, Михаил Петрович.
— Наоборот. Бережёт. И нас заодно.
Уведомление я убрал в ту же папку, где лежала неофициальная копия — теперь рядом. Ящик запер. Ключ в карман.
— Фёдор Игнатьич. На пятницу — штабное совещание. Я, вы, Артемий Николаевич, Савва Парфёнович, Пётр Алексеевич. После обеда. Сообщите каждому. Пять человек за одним столом — впервые.