— Хорошо. В котором часу?

— В три.

— Понял.

Сычёв ушёл. Я остался с двумя подписями.

Бестужев, по рассказу Сычёва, — молодой человек, выпускник Казанского университета позапрошлого выпуска, без семьи, без тыла, без связей. Его держат на временных должностях в правлении — подписывает, пересылает, оформляет. Через три-четыре месяца, когда приедет настоящий сменщик Долгушина, Бестужева передвинут обратно куда-нибудь в канцелярию. Он не враг и не союзник. Он — подпись. Белкин из этого что-нибудь выжмет; по формальной юридической практике, подпись и.о. — повод для отдельного процессуального возражения, если нужно тянуть время.

Но тянуть время мне сейчас не нужно. Мне нужен чёткий ответ до 15 февраля.

В середине дня Сычёв заглянул снова.

— Павел Андреевич. По Синицыну. Я к обеду наводил через Добросклонова — тот у меня по нижнему городу и по Пушкарской теперь отдельные глаза.

— И?

— Синицын всю неделю в лавке тих. Ни перед кем не хвалился подписью, даже жене своей не рассказал. Трофимов его, видно, инструктировал — не светиться, пока дело не пойдёт. Как пойдёт — тогда можно шумно.

— Ясно. Значит, Трофимов работает системно, не от случая к случаю.

— Системно. У него, я думаю, список обиженных на управу за два-три года в отдельной тетрадке. Он из такой породы людей.

— Скорее всего.

Сычёв ушёл окончательно. К полудню управа вернулась в обычный ритм — приёмная, переписка по смете, два заявления на вывоз нечистот по Нижней пристанской. Я разобрался с текущим и ушёл домой к шести. В городе было минус двадцать три; скрип снега под сапогом резкий, мороз жёсткий, воздух сухой. Один из тридцати фонарей на Соборной горел привычно, без колебаний.

В пятницу пятнадцатого января, к трём пополудни, в кабинете собрались впятером.

Я — на своём месте. Сычёв — справа от меня, у конца стола, с открытой рабочей тетрадью и пенсне на переносице. Белкин — напротив Сычёва, у другого конца, снял очки, положил перчатки на кафельный бок голландки (печь натоплена с утра, кафель горячий — через четверть часа перчатки можно будет надеть тёплыми). Морозкин — у окна, в глубоком кресле, обитом зелёным плюшем (оно тут стоит со времён Сычёвского отца, который этим креслом гордился); сидит ровно, без движения, шубу снял в передней. Добросклонов — у двери, на стуле, мундир застёгнут на все пуговицы, полицейская книжечка и карандаш на колене. Сел прямо, чуть вытянувшись — служебная выучка.

Первые две минуты молчали. Потом я начал.

— Господа. Кто что привёз на сегодня, по порядку. Фёдор Игнатьич.

Сычёв открыл тетрадь.

— Комплект на сейчас: три бумаги плюс базовый акт. Объяснительная Василия Алексеевича Залесского, свидетельство Василия Лукича Краснова, акт о ревизии трактиров от двадцать четвёртого октября прошлого года — с четырьмя подписями, включая Петра Алексеевича. — Добросклонов в этом месте чуть кивнул, Сычёв кивнул в ответ. — Плюс свидетельство отца Серафима — получим в воскресенье вечером, я сам после службы зайду в ризницу. Плюс свидетельство Карла Иваныча Вебера — обещал сегодня к концу дня, я в шесть за ним заеду. Остаётся полицейская справка от Петра Алексеевича, заверенная Степаном Назарычем Кашиным.