Добросклонов коротко усмехнулся — первый раз за совещание. Я заметил.

— Артемий Николаевич, не будем тянуть время. Ответим в срок. Но возражение про Шмелёва — держите в резерве.

— Держу.

— Савва Парфёнович.

Морозкин отвечал всегда после паузы — секунды две-три, как будто переводил речь с одного языка на другой (с медленного внутреннего купеческого — на собранный внешний). Сейчас пауза была короче обычной; он был готов.

— По купечеству, Павел Андреевич. Колеблющихся пятеро — это Шулепов, Голиков, Брянцев, Мантуров и, неожиданно, Свиридов (Свиридов у меня в декабре был не в счёт, он ближе к Гордееву, но после Сретенской ярмарки чем-то был обижен на Тараса Лукича и сейчас смотрит в нашу сторону). Твёрдо наших шестеро из двенадцати, с гордеевскими — четверо. Двое воздерживаются.

— Есть ли признаки подготовки гордеевцами новой провокации в городе?

— Пока нет. Скупка по лавкам обычная, ничего нерядового. Слухов новых — тоже нет, держат. Это меня как раз настораживает: обычно перед провокацией Гордеев выпускает ракету в нижний город, чтоб люди были готовы к волне. Сейчас тихо. Значит, пока работают петербургской линией, не местной.

— Понятно. Продолжайте наблюдение. Если скупка начнётся — сразу ко мне.

— К вам. Сразу.

— Пётр Алексеевич.

Добросклонов встал — по инерции: он, слушая сидя, отвечал стоя, привычка унтер-офицерская (он из солдатских детей, отец служил до восьмидесятого года). Я показал рукой — садитесь.

Добросклонов сел обратно.

— По полицейской линии, Павел Андреевич, докладываю: по Залесскому за шесть месяцев, с двадцатого июля прошлого года, нарушений режима надзора не зафиксировано. Ни одного. Ни в передвижениях, ни в переписке, ни в частных встречах. Посещения в дом — только педагогические (ученики и учителя), из чужих — только Василий Лукич раз в неделю по воскресной школе. Это у меня в книжке расписано по неделям. Справка готова, заверю во вторник.

Он помолчал. Потом — уже другим тоном, не казарменным, а разговорным:

— Павел Андреевич. Позвольте по-свойски заметить. По Синицыну у меня сомнение. Он неделю молчит, а обычно мужик шумный. Такое молчание — или от страха, или от инструкций. Я за ним с пятницы приглядываю через мою книжку осведомителей на Пушкарской. Ничего пока, но если через неделю заговорит — буду знать, что было сказано.

— Держите, Пётр Алексеевич.

— Держу.

Он сел по-прежнему прямо, но уже не казарменно — увереннее. Сычёв посмотрел на него и сказал негромко:

— Хорошо работаете, Пётр Алексеевич.

Добросклонов чуть наклонил голову — его маленький маркер, рапортный наклон, который у него сохраняется в частных похвалах.