Я провёл взглядом по всем четверым.

Это было новое ощущение. За десять месяцев в кабинете городского головы я привык принимать посетителей по одному, обсуждать вопросы парами, работать с каждым отдельно в его специфике. Одновременно пятеро за одним столом — первый раз. И каждый из четверых знал, зачем сидит здесь, что от него ждут, и какая у него роль в общем деле. Сычёв — процедура. Белкин — право. Морозкин — город. Добросклонов — закон. Я — точка сведения.

Это было похоже на хорошо укомплектованную группу, которая собралась впервые, но работает уже не с начала — а с сразу. Люди разных сословий, возрастов, характеров, интересов — и все четверо принесли не просьбу, а готовую часть общего дела. В управе такой конфигурации раньше не было ни при мне, ни, судя по тетрадям Сычёва, вообще никогда.

Я понял в эту минуту, что штаб — это и есть штаб. Не по моему предложению, не по бумаге. По тому, что сел за стол и принёс своё.

— Распределяю по ходу.

Все четверо подняли головы.

— Сычёв — оформление пакета к среде, сроки, писцы. К пятнице в Казани.

— Хорошо.

— Белкин — юридическая структура, письмо Новосильцеву, запас по Шмелёву.

— Хорошо.

— Морозкин — наблюдение в купечестве, готовность по провокации, сигнал при первых признаках.

— Будет.

— Добросклонов — полицейская справка, плюс разведка в Казани: кто нынче ведёт дела по линии Департамента полиции применительно к нашей губернии. Без нажима, в частном порядке, у вас там знакомые есть.

— Сделаю.

— Я сам — связь с Долгушиным, пока он в Казани. Как уедет — свяжемся через Белкина по Новосильцеву.

— Хорошо.

Совещание закончилось коротким кивком — каждый своим. Белкин забрал перчатки с голландки (тёплые, как и рассчитывал), Сычёв закрыл тетрадь, Добросклонов встал и задержался на пороге с полицейской книжкой в руке — видно, хотел что-то добавить по-свойски, но передумал, кивнул и вышел. Морозкин остался в кресле у окна, не двигаясь.

Когда дверь за Добросклоновым закрылась, Морозкин встал, медленно, не торопясь. Подошёл к столу — но не сел напротив меня, остался стоять. Я понял: у него частный разговор, который он при четвёртом не хотел произносить.

— Фёдор Игнатьич. — Я поднял глаза на Сычёва, стоявшего в дверях. — Вы тоже идите. Савва Парфёнович со мной на четверть часа.

Сычёв закрыл за собой дверь. В управе за стеной ещё слышались шаги — Белкин и Добросклонов уходили вместе, обсуждая, судя по интонации, что-то своё, не по нашему делу.

Морозкин сел. Теперь напротив. Сцепил пальцы на коленях.

Говорил негромко, почти вполголоса — не чтобы не услышали, а чтоб каждое слово было видно в тишине, без лишних звуков.