Закрыл ящик.
В Бережанске стоял мартовский воскресный вечер. На улице — тающие сугробы, за окном — ровный шум капели с крыши, ребятишки на углу гоняли по подтаявшему льду. Через десять дней начнётся Страстная неделя, через две — Пасха. До Пасхи у меня — обычный рабочий ритм. С Варфоломеевым — без рывков. С Бестужевым — благодарным молчанием. С Долгушиным — письмом, которое я напишу ему на следующей неделе, как раз когда он успеет в Вятке устроиться.
Зима кончалась. Это я записал в тетради десять дней спустя, после первой партии. А сегодня, в воскресенье тринадцатого марта, я этого ещё не записывал — но в кабинете уже было то ощущение, которое я через десять дней опишу.
Я погасил лампу. Вышел из кабинета.
Глава 13
В субботу девятнадцатого марта Аарон Моисеич Цукерман пришёл ко мне в управу к одиннадцати утра — точно по записке, которую я отправил ему через Прохора в среду.
Чёрное пальто он не снял — сел в кресло у моего стола в верхнем платье. Это означало, что разговор будет короткий. Цукерман в долгие беседы пальто всегда снимает; в короткие — оставляет.
Я доложил ему дело тремя предложениями. Хомутов готов начать вторую печь Хофмана на двенадцать камер. Стоимость с материалами — две тысячи сто рублей. У меня свободных тысяча триста, нужен заём восемьсот рублей под оборот первой партии и подряды на лето. Залог — паевая доля в кирпичном товариществе через нотариальное согласие Морозкина или сам факт договора подряда на Воскресенский собор второй очереди при его подписании.
Цукерман выслушал меня до конца, не перебивая. У него за два года знакомства выработалось такое правило — выслушивать всё до точки, а потом отвечать. Если у собеседника после первой же фразы есть что добавить, оно отнимет у него ясность. Цукерман с ясностью работает в первую очередь, остальное вторично.
Когда я закончил, Цукерман помолчал три секунды.
— Павел Андреевич. Восемьсот рублей я Вам выдам.
— Под какой процент?
— Пять годовых. Без особых залогов. На полгода. Возврат — двадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года. Никаких бумаг сверх обычной расписки не нужно.
Я не сразу ответил.
Пять процентов годовых на восемьсот рублей за полгода — это двадцать рублей. Стандартная цукермановская такса для бережанских мещан — десять процентов; для серьёзных купцов — шесть-семь; для лиц, у которых у Цукермана налажен график возврата без скандалов, — иногда шесть. Пять — это меньше любой его обычной нормы.
— Аарон Моисеич. Это неожиданно мягко.
Цукерман в этот момент посмотрел на меня прямо, не отводя взгляда. У него такой манеры — смотреть прямо — за полтора года я почти не видел; обычно он отводит, когда называет цифру, и смотрит в стену поверх моего плеча. Сейчас — прямо.