После обеда я ушёл в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

11–13 марта. Знакомство с Варфоломеевым через Бестужева в Казани. Варфоломеев — холодный, по-канцелярски точный, не враг. Год не примет ничьей стороны. Моя задача — за этот год не сложить ему убеждение против. Это значит — работа в обычном режиме, без рывков и без демонстраций.

Подумал. Дописал ниже:

Бестужев — окончательно дружеский тон. На лестнице после встречи прямо сказал «работайте с Варфоломеевым как с Долгушиным — будет ровно». Это его частное мнение. В Казани у меня неожиданно появился второй — после уехавшего Долгушина — частный союзник.

Подумал ещё. Дописал:

Морозкинский канал и Ильинский подтвердили одно и то же — Варфоломеев в первый год пишет себе картину, потом по ней работает. Значит, работаю по-обычному. Никаких особенных шагов. Никаких лишних формулировок.

Закрыл тетрадь.

На столе у меня в этот день стояло две вещи рядом. Слева — банка малинового варенья от Долгушина, полупустая, из неё за полторы недели я съел половину (Глафира иногда подаёт мне его к утреннему чаю, по две чайные ложки, я разрешил, при условии, что банка стоит у меня в кабинете и Глафира забирает только то, что я ей вынесу сам). Справа — список нерешённых вопросов по Залесскому, который я брал в Казань и привёз обратно, не пустив в дело (Варфоломеев его не запросил, я сам его не показал — это было бы избыточно).

Долгушин уехал, но варенье его в кабинете ещё стоит.

Варфоломеев приехал, но место его в Казани — пока холодное, без личной ноты. Варенье его, если оно есть, мне неизвестно.

Это были две детали в одном кабинете, обозначавшие одну смену рук в одной губернии. Внешне — формальная, протокольная смена. Внутренне — переход от человека, который за год работы со мной стал почти другом, к человеку, с которым у меня в ближайшие месяцы будут идти ровные служебные отношения, и который в конце года, может быть, будет на моей стороне, а может быть — нет.

Это второй раз за зиму Бережанск переходит в новое рабочее состояние. Первый раз — после новогоднего письма Анны и появления дочери в Петербурге. Теперь — после смены казанского советника.

Я взял со стола банку с малиновым вареньем, отнёс на кухню, попросил Глафиру убрать в кладовую.«Глафира, вторую половину прибереги на Пасху. К Пасхе варенья своего ещё не будет, а это пускай будет — в память человека, который его подарил».

Глафира кивнула, забрала банку.

Я вернулся в кабинет. На столе остался только список нерешённых вопросов по Залесскому.

Положил его в основную папку, в средний ящик стола. Шпагатный узел подвязал на новом месте.