Пять свидетельств плюс акт о ревизии плюс прошение Залесского о свидетельстве благонадёжности с моим положительным ответом. Семь бумаг — больше, чем нужно для простого процессуального ответа, ровно столько, чтобы Бестужев в Казани не задавал вопросов и отправлял пакет дальше одним почтовым днём.
Сычёв принёс вечером чай — не из общего управского самовара, который по-прежнему чадил в свои любимые стороны, а из своего маленького, из угла. Чайник был фарфоровый, белый, с синей каймой по краю, которого я раньше у Сычёва не видел. Налил мне стакан, себе — в свой фарфоровый прибор с серебряным ободком. Поставил на стол без комментария.
— Фёдор Игнатьич. У вас новый прибор.
— Давний. Матушки покойной. Доставал по случаю.
— По какому случаю?
— По тому, что комплект собирается.
Он больше ничего не добавил. Я — тоже. Чай был горячий, хороший, без чада. Я выпил одним ходом.
Ерофей завтра повезёт пакет в Казань. К пятнице он будет у Бестужева. К пятнадцатому февраля — в Петербурге.
А в пятницу же, по сведениям от Прохора, который вчера носил депешу на почту, в бережанское отделение должно прийти толстое письмо из Петербурга на моё имя. Прохор распознал — женский почерк на конверте. Это — Анна. По нашему с ней расчёту, письмо должно было быть в пути около десяти дней; значит, отправлено числа восьмого-девятого.
Ночью я лежал, не засыпая минут двадцать, и думал не о пакете (пакет собран, завтра поедет, всё отработано), а о том, какое у Анны январское письмо. Осенние были ровные, зимнее — с признанием «я рада, каким ты стал», январское — должно быть первое о жизни взрослого человека, который начинает видеть Петербург не гостьей, а своим.
Я заснул, не успев додумать мысль до конца.
Глава 5
Прохор принёс утреннюю почту — три конверта. Два обычные (сметный ответ из земства, записка от Вебера о закупке карболки на февраль), а третий — толстый, белый, плотный, с почтовым штемпелем Санкт-Петербурга от одиннадцатого января.
Почерк Анны. Крупный, с наклоном, буквы «р» и «у» с длинными хвостами — я его знаю с октября, когда пришло первое письмо после отъезда.
Я отодвинул чашку с недопитым чаем. Сел у окна — в кабинете на Соборной утренний свет хороший, за двойными рамами с ватным слоем по краю день виден целиком, а на столе читается без напряжения.
Распечатал. Шесть страниц. Анна за три месяца выучилась писать плотно, без лишних воздушных промежутков — у неё место на листе считано, как у человека, который раньше писал много длиннее, а теперь понял, что плотная мысль в одной странице весит больше, чем рыхлая в трёх.